А семья наприбавлялась. В 1928 году родился мальчик Володя, но опять-таки четырёхмесячным младенцем умер, в 1930 году родилась Наташа, сейчас она живёт в Краснодарском крае, жизнь её сложилась не совсем благополучно, тяжёлая жизнь. В 1932 году родился мальчик, только убей меня, сейчас не помню, как его назвали. Только помню, как отец качал его в люльке и сказал: «Не вовремя ты, малый, родился». Начались трудные времена.
А жизнь в селе шла своим чередом. Люди, кажется, привыкли, что так и надо жить. А куда денешься, если кругом всё так.
В селе, да и вообще в деревнях, было принято, что ребята с 10-11-летнего возраста должны были работать. А работа была самая разнообразная: на сенокосе, уборке сена – подвозили к стогам копны (срубленные две берёзки соединяли и постромками привязывали к хомуту), ездили ямщиками с пахарями, боронили – это работа только для ребят, работали на уборке урожая, ямщиками на жатках, лобогрейках, возили снопы на гумна, погоняли лошадей на конных молотилках. Да и вообще работы хватало всем ребятам. Кроме того, это была какая-то помощь семье.

В начале 1930-х годов Иван, младший брат отца, уже учился в Каю, в школе колхозной молодёжи (ШКМ), в нашем селе была только начальная школа. А на каникулах он работал в колхозе. Помню, он пахал за Бурковой горой, там было довольно большое поле, гектаров пять. Поле с двух сторон окружал сосновый бор с могучими соснами. Ивану давали две лошади, то есть сменные, на одной он пашет, другая отдыхает, пасётся. Поэтому на работу и с работы мы ездили каждый на своей лошади. А с собой нам давали туес квасу, лук зелёный, картошку и хлеб. Всё это мне очень нравилось, я с удовольствием ездил с Иваном всегда. Но это не помешало мне сделать Ивану неприятность, хотя я не понимал этого тогда, – я разрезал ножом меха его гармошки-тальянки: уж очень хотелось узнать, как и почему она играет. А Иван к этому времени уже хорошо играл на ней. Ивану же после этого гармошку, конечно, не купили.

Ещё помнится, как единственный раз до ухода в армию родители справили мне день рождения. Было это в 1932 году – мне исполнилось шесть лет. Пригласили родственников, меня посадили в горнице у дверей. Стали приходить гости и каждый сыпал в мою кепку карамель и мелочь, в основном медяки, а отец дал мне два рубля. После, на второй день, я попросил его обменять эти два рубля на одну бумажку, тогда была в обращении купюра в двадцать рублей – два червонца. Отец, конечно, деньги не обменял, а я не понимал – какая ему разница?

Урожай 1932 года выдался неважным, хотя земля ещё не была истощена. Видимо, было мало дождей. Но заповедь «Первый хлеб – государству!», родившаяся с первых дней существования колхозов, была определяющей не один десяток лет, примерно до 1960-х годов. Колхоз выполнил план хлебозаготовок, и тут же председателя колхоза Лещёва вызывают в райком и дают дополнительное задание – 40 тонн. Для такого небольшого колхоза, как наш, а были ещё меньше, задание это было губительным. Никакие возражения Лещёва в счёт не были приняты, ему и пригрозили партбилетом. А на следующий день в колхоз приехал уполномоченный из райкома и находился в колхозе до тех пор, пока не была отправлена последняя тонна зерна в счёт этого задания.
Колхозники же винили в этом только председателя, что, мол, ему до нужды колхозников, коммунист, за свою шкуру болеет, не может защитить наши права, постоять за нас. А сейчас мы понимаем его, я в его положении очутился спустя 22 года, – никаких оговорок и возражений в расчёт не принималось. Колхозникам в этот год выдали только по 100 г зерна на трудодень. Но картошку, капусту, горох выдали полностью, исходя из урожая, этого государство не отбирало.
Однако сусеки у колхозников в амбарах к этому времени уже были пустыми, запасы от единоличной жизни уже кончились. Основная надежда у всех была на свой огород, на приусадебные участки.

Хочется ещё сказать о Лещёве. Я уже писал, что это был обыкновенный рабочий, направленный партией на коллективизацию села – двадцатипятитысячник. Мягкий характером, но настойчивый по обстоятельствам времени, он никогда ни на кого не кричал. Одет был бедно, тогда было не на что одеваться. И платил ему колхоз тоже трудоднями, а не деньгами, как это стало потом, лет через тридцать. Видимо, у него был единственный поношенный костюм. По селу устно ходила частушка:
«Тётка Дарья, дай иголку,
Просит бедный коммунист,
У товарища Лещёва
Все штаны изорвались».
Если другие частушки пели под гармошку, то эту боялись, страх пред ГПУ был уже достаточно велик, а пацанам под страхом ремня запрещалось её произносить.

Зима 1932-1933 гг. для народа оказалась тяжёлой. Не было хлеба, питались в основном картошкой с капустой, брюквой, иногда варили гороховый суп.
Дед поехал в Омутнинск, ближайший от нас городишко километрах в ста двадцати от села, чтобы купить муки. Пуд муки он всё же привёз, на что купил – не знаю, тогда это была проблема, муку нигде не продавали. Наверное, взял на рынке. Но что значит пуд муки для такой семьи, как наша?
Теперь мы знаем из многочисленных публикаций в газетах и журналах о том, какая это была тяжёлая зима. Голод охватил Украину, Поволжье, Кубань, а сколько миллионов человеческих жизней он унёс – об этом тоже пишут. Люди дохли, как мухи, а Сталин даже в эти годы продолжал торговать хлебом с заграницей. Народ же об этом ничего не знал, знаем только теперь, спустя почти 60 лет.
В это время, в феврале 1933 года, на Первом съезде колхозников-ударников Сталин заявляет: «Сделаем все колхозы большевистскими, а колхозников – зажиточными». Цинизм, хуже – изуверство!

В селе нашем от голода, конечно, никто не умер, только немощным старикам это ускорило смерть. Ещё раньше отец отхлопотал продовольственные карточки на нас с Наташкой, а мать числилась колхозницей, на неё не дали. Я уже писал, что отец работал в леспромхозе, а в это время учился на курсах в Казани. На карточки давали хлеб и солёную селёдку или треску. Мать, бывало, даст кусок хлеба и трески, и с каким же аппетитом я съедал её, неотваренную селёдку или треску! С тех пор я с большим аппетитом ем солёную рыбу – неотваренную.
Наступила весна трудного 1933 года. Ранней весной начинают токовать тетерева (косачи), и дед, опытнейший охотник, постоянно приносил их по несколько штук. Собака всегда чует охотничий азарт, поэтому Розку он привязывал на цепь, собака здесь только всё испортит. Токуют косачи на рассвете, поэтому дед возвращался домой до работы, а шалаши у него были изготовлены заранее. И Иван с особым удовольствием бегал на тока и безрезультатно не приходил, тоже приносил по два-три косача. А чуть позже, в следующем году, он принёс с някморя (это болото в км 3 от села) журавля, и сколько же было рассказов, как он его добыл. Журавль был очень большой, надо полагать, какой же он был на ходу – высокий и величавый!

Но ещё одна беда поджидала нашу семью этой весной. Растаял снег, стала появляться первая трава, а с наступлением тепла она растёт не по дням, а по часам, и колхозники стали выгонять коров на подножный корм. Пастуха для частных коров не было, как-то не было заведено это испокон веков. Их выгоняли на поскотину, и они уходили в лес, а вечером подростки гнали их домой. Так вот, где-то оказалась поваленной изгородь, и коровы попали на клеверное поле, не знаю – все или не все, но наша наелась клевера и её живот раздуло до такой степени, что он стал как шар. Ветеринар сказал её гонять, гонять до изнеможения, и только это спасёт её. Бедную скотину гоняли по полю почти до утра, но ничего не помогло – к утру она сдохла. Утром дед сдирал шкуру с коровы, и я видел, как на труп падали его слёзы. Это был единственный раз за всю жизнь, как дед плакал, я, по крайней мере, такого больше ни разу не видел. И сейчас ещё у меня в глазах стоит эта картина. Тяжёлый, трудный был этот год.

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

Я уже писал, что село наше было расположено на горе. Между амбулаторией и пожаркой была площадь, засаженная тополями, их было, наверное, штук 15. Отец рассказывал, что эти тополя сажали они с ребятами, когда учились в школе. Тополя были огромные, весной эта площадь заливалась талой водой, образовывалось озеро. Это было раздолье для нашего брата – детворы. Делали плоты из чего придётся и кое-чем связывали. И поэтому редкий раз приходилось возвращаться домой сухим, обязательно искупаешься по пояс – то плот разъедется, то накренится на бок. И не болели – просто удивительно! А сзади амбулатория, и у забора был вырыт колодец, метра полтора глубиной, там, видно, женщины полоскали половики. Так вот, один раз плот разъехался над этим колодцем, и уже не помню кто из ребят окунулся туда с головой. Всё это – и вечно мокрые ноги и весной, и осенью –явилось, видно, закалкой организма, иначе не назовёшь.
Вспоминается ещё, как Иван со своим приятелем Филей Помосовым тем летом на Ольке выудили щуку. Щука была огромная, когда продели через жабры палку и взвалили её на плечо, хвост щуки касался земли. С каким торжественным видом приятели шествовали по селу! И как они сумели вытащить её на берег, ведь в ней было не менее 12 кг?! Но ребята они были здоровые, крепкие, обоим по 14 лет. Лесок в магазине у нас не было, на щук плели из конопли шнуры, на таком шнуре можно было, наверное, повесить быка.

А мы, ребятня, целыми днями пропадали на речке. Олька протекала в километрах в двух от села. До коллективизации на ней была мельница деревни Ершово, потом её закрыли и кое-кто, видимо, увёз и амбар, и домик мельников – к этому времени ничего этого уже не было. Но пруд перед плотиной всё ещё был глубокий, на середине больше двух метров, а омут ниже плотины – три-четыре метра. Досыта накупавшись и проголодавшись, мы обычно бегом отправлялись домой. Вечером нас ждало другое дело, надо было отгонять лошадей на выпас, об этом, естественно, нас никто не просил, но это было приятно и мы любили его – каждый выбирал себе лошадь, и наперегонки мы мчались на выгон. С нами ехал конюх, он собирал уздечки. В первую такую скачку я не удержался, свалился с лошади, но ни одна лошадь на меня не наступила. Зато уж потом, до самой армии, я больше ни разу не падал с лошади, хотя любая работа была связана с лошадьми.
Дядя Лаврентий, брат матери, был лесником и одновременно счетоводом в лесничестве, и у него во дворе стояла казённая лошадь. Иногда отец брал у него лошадь, и мы чуть ли не всей семьёй ехали в лес за брусникой. Вспоминается несколько таких поездок. Заехав в лес на 5-6 км в сторону Сенькиной Пожни, останавливались, лошадь распрягали, разводили костёр, меня оставляли у костра, а все шли собирать ягоды. А сколько их было! Кочки и вокруг пня – сплошная красота, ягоды – крупные, тёмно-вишнёвого цвета, наверное, 6-7 гроздей – или стакан, это для сравнения.
А как хорошо, приятно посидеть у лесного костра! Трещат дрова, отлетают горящие угольки, пахнет еловой смолой – этот запах костра до сих пор сидит в сознании, как будто это было совсем недавно, неделю-две назад.

У дяди Лаврентия была тяжелобольная жена. У неё был костный туберкулёз ног, и она два года лежала в кровати, не в силах подняться, в большой половине избы. Она знала, что ей больше не встать, что дни её сочтены, и настояла, чтобы дядя приводил в дом хозяйку, ведь заниматься по хозяйству было некому, а одному тяжело – огород, скотина. Марусе шёл одиннадцатый год, Саше подходил только седьмой.
И в этом 1933 году дядя женился, привёл в дом новую хозяйку. Скоро стало очень заметно, особенно после смерти тёти, которая летом скончалась, что с приходом мачехи ребята резко изменились. Особенно весёлыми они не были и до этого, ведь их мать тяжело болела, лежала в постели. Саша стал молчаливым, замкнутым мальчиком, с ребятами не играл, на речку не бегал, а недалеко от их дома, они жили почти на окраине деревни, было гумно, и вот он уходил на луг около гумна и играл в «чижик», один, стараясь не привлекать ничьего внимания, и так до самой армии. Видимо, он потерял веру в доброту людей.
Забегая вперёд, скажу: в войну Саша воздушным стрелком-радистом воевал на западном направлении, после окончания войны остался в армии, получил офицерское звание и на «летающей крепости» продолжал служить стрелком-радистом. Прослужив 31 год, в чине майора вышел в отставку. Живёт в Барановичах, где кончал свою службу. Раньше, в возрасте 33 лет, женился – из него получился отличный семьянин, внимательный, заботливый, не то что наш брат! Нечасто, но мы встречаемся.

Шура, младшая сестра отца, старше меня на три года, в том году окончила три класса. И вот она меня потянула в школу, хотя обучение велось тогда с восьмилетнего возраста. Но желающих семилеток тоже брали.
В классе, где мы должны учиться, ко мне подсел учитель и стал спрашивать, как меня звать, кто мой отец, где работает, кто мать? Я помню, смутившись, почти шёпотом ему отвечал, но в конце концов разревелся и убежал домой. А на утро наотрез отказался идти в школу. И так я в 1933 году в школу не пошёл. А ведь, наверное, не зря говорит пословица: то, что делает бог, всё к лучшему. Так и получилось впоследствии. Если бы я пошёл в школу, мне бы после окончания четырёх классов в 1937 году пришлось ехать в Кай или Лойно за 32 км для поступления в 5-й класс. Но в 1938 году у нас построили новую школу и открыли семилетку, но об этом будет сказано ниже.
А на следующий год я пошёл в школу. Шура уже окончила 4-й класс. На этом её учёба завершилась. Наш класс был самый большой, парты были на четырёх человек и рассаживали на них так: мальчик – девочка, мальчик – девочка. Со мной рядом посадили Дусю Байбородову, впоследствии ставшей женой дяди Ивана Дмитриевича. Учебники, тетради, карандаши, ручки давали тогда бесплатно, перья только № 86, чтобы можно было писать с нажимом, другие запрещались. И так как тогда ещё была карточная система, то в школе нам в большую перемену давали бесплатно тарелку картофельного супа и кусок хлеба. В супе картошка вся разваривалась, но это был такой вкусный суп, что мы почти всегда просили Антоновну (она была уборщица и повар) добавить хоть полполовника. И ещё давали по стакану молока-перегона.
Учительницей нашей была Александра Лаврентьевна, родом из Верхсысола. Это была пожилая женщина, с проседью в волосах, спокойная, уравновешенная.

Мне надолго запомнился случай с букварём. После школы, помню, я решил несколько примеров по арифметике, почитал букварь, после чего положил его на окно, а дело было зимой. Зимние рамы, вставляемые в окна, внизу имели корытца, в которые стекала стаявшая со стёкол вода. Корытца наполнились водой до краёв, вода стала заливать подоконник и… мой букварь к утру разбух. Увидев его утром, я ужаснулся и – к печке, которая всегда в это время топилась. Скоро края страниц стали чёрными, обуглились, переплёт весь расклеился. Я, конечно, заревел и убежал на печку. Как идти в школу после всего этого? С каким букварём? Сейчас бы можно купить новый и все дела, тогда же учебники не продавали. На второй день мать сама повела меня в школу, объяснилась с учительницей, меня, конечно, простили, и я стал продолжать учиться.

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

В селе испокон веков было заведено заготовлять дрова весной, ещё до посевной. Сосновые дрова не заготовляли, считалось, что от них много копоти, быстро засоряются сажей трубы дымоходов, берёзовые тоже не заготовляли, берёзы было мало и её заготовляли только на лучины. Лучшими дровами считались еловые, ельники подступали к лугам и у Антонова болота, и на Филатовой новине, то есть где обычно заготовляли дрова люди нашего села. Обычно устраивали помочи. Например, в нашей семье сегодня помочь – приходили родственники и соседи, об этом договаривались, а потом отрабатывали эти дни у тех, кто работал у нас, то есть взаимно. Всё нужно было заготовить за один день, а это 30-40 кубометров. Народу собиралось порядочно, работали на трёх или четырёх пилах: одна на валке, две-три на раскряжёвке, на обрубке сучьев стоял человек на каждом дереве, кто-то колол дрова. Нам тоже находилась работа, собирали сучья и сжигали их. Мы разводили два костра: один, около которого сидели и, когда в нём нагорала зола, пекли картошку, а второй для сжигания сучьев. Сырые сучья обычно не горели, чадили, и только когда огонь по-настоящему набирал силу, горели, а потом – только подбрасывай. А картошка в золе получалась изумительная, с поджаристой корочкой, рассыпчатая. А запах костра! Пахло еловой смолой, стреляли угольки. Только теперь мы понимаем, как это было замечательно! А вечером, после возвращения домой, хозяева помочи угощали работников – к этому готовились заранее.

В селе строили новый магазин, и его открытие совпало с отменой карточной системы 1 января 1935 года. А чуть раньше в селе открыли пекарню, дом около бондарки на Кобре пустовал, в нём и стала она работать.
Открыли новый магазин, и, пожалуйста, заходи и бери всё, что есть на прилавках: сахар, карамель, пряники, плиточный малиновый чай, хлеб. С правой стороны в магазине – продовольствие, вина, с левой – промтовары. Вот тогда мы узнали, какие марки вин были на свете: коньяки, ликёры, настойки, наливки, портвейны, кагоры – наименований было очень много, только вот я не помню, чтобы кто-то из местных мужиков хоть раз взял бутылку вина. Если у кого и появлялись деньги, то предпочитали водку, в селе был кабак, где продавали только водку, причём расфасовка была всех калибров, от мерзавчика (125 г) до четверти (3,6 л), торговала там Анна Васильевна – старая дева. По просьбе мужиков она могла налить любую дозу и дать бутерброд. А вина брали только приезжавшие каждое лето из Ленинграда геодезисты и таксаторы, приезжали они обычно на лето и с семьями. Жёны их брали разные компоты и джемы.
Из промтоваров в магазине было очень скудно, в основном сбруя, вёдра, тазы, топоры, пилы, гитары. С ситцем, сатином и другими материалами была проблема. Когда их завозили в магазин, то очередь выстраивалась с вечера. Обычно ночь стоял я, а утром в шесть часов меня сменяла мать и часам к девяти, смотришь, принесёт метров десять ситца, и так было почти до самой войны.

Летом в августе, а точнее 27-го числа, в семье появилось пополнение, мать родила двойняшек, девочку и мальчика, Нину и Аркашу. Нина была заметно крупнее и крепче Аркаши. В колхозе тогда не было декретных отпусков, об этом никто и не заикался, и буквально через неделю мать пошла на работу, прибегая домой только накормить грудью малышей.
В колхозе организовали ясли. И единственным человеком, воспитателем и няней была Мария Тимофеевна, молодая ещё, крепкая женщина, но без правой руки. А потеряла она руку в колхозе, в 1933 году. Гумно нашей бригады было под горой, ниже шипицы, рядом с селом. Шла молотьба. И зачем она полезла в барабан во время работы, сбоку, приоткрыла окошечко, она и сама потом не могла объяснить, решила что-то прочистить. Руку с рукавицей подхватило – и пошло… Пока остановили лошадей, а машинист, не растерявшись, сумел засунуть в барабан полный сноп, руку до локтя всю перемололо, наверное, ни одной косточки не осталось целой. Не останови машинист молотилку, её затянуло бы и дальше, и чем бы кончилось – сказать трудно. Положив жгут, её отправили в амбулаторию, а оттуда в райбольницу, где руку ампутировали выше локтя. Муж её, Егор Александрович, ещё в больнице ей сказал: «Я тебе не муж, а ты мне – не жена».

И вот Тимофеевну определили в ясли. К весне, к посевной, в семье решили: бабушке с двумя грудными детьми справляться будет трудно, Нинку – она покрепче – отдать в ясли. И отдали. А ясли были в доме Бориса Александровича, через дом, считай что рядом.
Трагедия произошла летом, в июле. Тимофеевна, вынимая девочку из кроватки, не удержала её, рука-то одна и то левая, и девочка соскользнула с руки, упала на пол. Упала неудачно, повредила хребётик и переломила его. Почти двое суток, насколько хватило сил, она плакала и стонала, а к концу вторых суток затихла навсегда… Мы, дети очень болезненно перенесли эту нелепую и трагическую смерть. Наташе ведь тогда уже было шесть лет, а Шуре 13-й год. Нине же было тогда 11 месяцев, она не болела и была крепенькой девочкой, уже начала говорить первые слова.
Дед в это время был на охоте, он знал, что Нину в яслях уронили, это было перед его уходом в лес. Я побежал его встречать в поле, к шипице. Он в это время уже начал подниматься в гору, рядом с ним Розка. Дед шёл тяжело, опираясь на палку, холщовые мешки-крошни сзади были забиты дичью – глухарями, пеструхами, рябчиками. Я сказал деду, что Нина умерла. Он остановился, помолчал, было видно, что он потрясён этим.
Проводили Нину на кладбище всей семьёй. В гробу она вытянулась. Стала вроде больше, длиннее. Больше переживали от того, что смерть была неожиданной и нелепой. А винить Тимофеевну – ну, что ты с неё возьмёшь, ведь Нину всё равно не вернуть…

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

Стахановское движение, начатое на Донбассе, затем на железнодорожном транспорте, Горьковском автозаводе, в текстильной промышленности, вскоре охватило всю страну. Пришло оно и в наш колхоз. Наши люди шли в ногу со всей страной.
Особенно наглядно это проявилось на уборке урожая 1936 года. Женщины после жатки, а то и после лобогрейки вязали снопы, выработка считалась по количеству связанных снопов, составленных в суслоны. Женщины, молодые и проворные, не хотели отставать друг от друга. Делалось это ради самолюбия, премий никаких не было. Многим помогали дети. Я тоже помогал матери, скручивал жгуты, стаскивал и ставил снопы в суслоны. Хорошо было на уборке ячменя, пшеницы, овса – снопы были поменьше, не то что ржаные.
То же самое было у пахарей, тракторов тогда не было, пахали на лошадях однолемешными плугами.
В это время я, как и мои ровесники, уже вовсю работал в колхозе. Сначала ямщиком у пахаря, в сенокос подвозил копны сена к стогам, потом – боронил, где обычно бригада состояла из семи человек: впереди ребята на обычных деревянных боронах с металлическими зубьями, сзади старший на двух лошадях, они тащили сцепленные вместе металлические бороны «Зигзаг». Запрячь лошадь в телегу, борону для любого пацана считалось обязательным, раз покажут – потом сам запрягай. Другое дело, если кто-то не смог затянуть супонь, не хватило силёнки, тогда ему помогали.
Грести сено в валки пацанов обычно не посылали, туда занаряжали пожилых женщин и девочек-школьниц.
Много труда, и труда ручного, требовалось. Сеяли, конечно, сеялками, но прополка, уборка – только вручную и опять же это ложилось на пожилых женщин и девочек. А сеяли у нас льна много, это считалось выгодно, за тонну обработанного льна или льняного семени засчитывалось в счёт поставок восемь тонн зерна. Таким образом рассчитывали получить побольше зерна на трудодень. Но лён требовал и большой трудоёмкости в дальнейшем. Его мочили, расстилали на лугах. Был построен специально большой сарай – льнопункт, где шла его дальнейшая обработка, отсюда лён как полуфабрикат шёл на сдачу государству.

Здесь надо сказать о Василии Ильиче Морозове, при Лещёве работавшем агрономом колхоза. К этому времени Лещёва в колхозе уже не было, его заменил Василий Ильич. Ещё будучи агрономом, он много сил и энергии отдал внедрению семипольного севооборота. Если каждый крестьянин-единоличник до колхозов обильно удобрял свою землю навозом, то теперь эта возможность уменьшилась, но были распаханы межи, поля стали большими и внедрение севооборота помогло бы сохранить плодородие почв. И такой севооборот был в колхозе внедрён. Лучшими предшественниками были горох и клевер, после них на участках урожай был отменный. Правда, клевер культура многолетняя и первые три года он давал отличный урожай, это большое подспорье в кормах скоту, затем клевер распахивался, и поле шло под другую культуру. Хороший урожай сена давали луга, их в последние годы подчистили, вырубили ненужный кустарник, поэтому кормов хватало с избытком до следующего года. Большую поддержку как корм давал турнепс, его тоже сажали на больших площадях.
При Василии Ильиче, может благодаря льну, трудодень стал более полновесным, на трудодень уже выдавали по 500-700 г зерна и деньги, пусть и небольшие. Кроме того, продолжали выдавать горох, капусту, много картофеля. И если бы цены на зерно по поставкам были бы мало-мальски сносные, жизнь была бы вполне нормальной. Но и так стали жить уже значительно лучше и легче.
С самого начала войны Василия Ильича призвали на фронт и вскоре на него пришла похоронка. Этой же осенью погибли на фронте и два его брата – старший Гаврил и младший Иван.

Этим летом мы были свидетелями одного необычного события – в поле, в Огорослове сел самолёт, обыкновенный У-2, прозванный в последствии «кукурузником». Вся сельская ребятня кинулась в поле – никто никогда не видел самолёта поблизости. Да и женщины, кто был дома, бежали туда. Все видели самолёт впервые. Да что самолёт? Наша бабушка, как и другие старухи, прожив на свете 74 года, так и не видела паровоз.

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

Осенью, а вернее зимой, в декабре объявили, что по радио будет выступать Сталин. Шёл VIII чрезвычайный съезд Советов, по поступившим поправкам и предложениям и с заключительным словом о новой Конституции СССР должен был выступить именно он.
Репродуктор-тарелка был только в сельсовете, народа собралось полный зал. И вот начал Сталин выступать. Репродуктор шипел, трещал, слышимость была ужасной, да ещё говорил он сильным грузинским акцентом, так что мало кто что понял из услышанного. Зато слышали голос Сталина и этого вроде было достаточно.

Жизнь между тем продолжалась. В клубе, а под него отвели церковь, почти каждый день стали проводиться танцы. Зал был большой, так что всем желающим места хватало. Но танцевали обычно взрослые, ребята и девчата 16-18 лет, мелюзгу не допускали, да и они не стремились к этому. Танцевали вальс, танго, фокстрот, кадриль, которую почему-то называли принудиловкой. Мы же в малом помещении, отгороженном стеной, обычно играли в бильярд с металлическими шарами или резались в шашки, а кто постарше – в шахматы.
Около церкви была большая площадь, на которой когда-то проводилась демонстрации. Теперь на ней была волейбольная площадка. Вечерами перед танцами или кино здесь всегда играли волейбол, но опять-таки взрослые ребята, нам доставалось только подтаскивать выбитый за площадку мяч. А немного в сторону, правее, были турник, кольца, шесты, здесь показывали искусство некоторые ребята, особенно приезжавшие в отпуск офицеры.
В село стали привозить кино, тогда оно ещё было немое, без звука. Помню картины: «Процесс двух миллионов», «Броненосец Потёмкин», «Тринадцать». Электричества в селе не было, привозили ленты и динамик. И трое ребят, у которых не было денег на билет, поочерёдно крутили динамик. И среди них всегда был глухонемой Миша Ершов – здоровый детина, по прозвищу Мырла.

Хочется вспомнить о конфликте между Августой и Иваном, сестрой и братом, который длился к этому времени уже больше года. Иван гулял с Марусей Морозовой – ровесницей ему по возрасту. Маруся – полная, красивая девушка, с длинной толстой русой косой. Это была хорошая пара, им обоим было 18 лет – приятно было на них посмотреть во время танцев.
А Августе было 22 года, девка что называется на выдань. Она в это время уже встречалась с Фёдором Андреевичем, братом Маруси. Фёдор был вдовец, его жена Анна Дмитриевна совсем молодой умерла от туберкулёза костей ног, детей у них не было. Дело явно шло к свадьбе, а бабушка-то наверняка об этом знала. И вот – перекрёстная любовь, брат-сестра с одной стороны, и сестра-брат с другой. Как только дело к вечеру, Иван отбирает у Августы ботинки или валенки, бабушке – строгий наказ: не отпускать, а как это сделать, то – сын, эта дочь, поди удержи. Но симпатии бабушки были явно на стороне дочери.
Иван после окончания седьмого класса поступил в Омутнинское педучилище. Надо сказать, что профессия учителя была в то время уважаемая, хотя и малооплачиваемая. Каждое лето, приезжая на каникулы, Иван привозил много разных конфет, карамели и пряников, поэтому мы всегда с нетерпением ждали его приезда.
На этот раз получилось немного по-другому. Нет, конфет он привёз как обычно много. Но в это время Августа уже была просватана, и свадьба была назначена на Петров день – 12 июля. Иван по пути домой зашёл к сестре Дусе, жившей в Смолино, в двух километрах от села, где и узнал эту новость. Домой он пришёл пьяный, мы впервые видели его таким, и сразу залез на сеновал, где и проплакал до полуночи. Бабушка всю ночь следила за ним, боясь чего-то худшего. Была ли потом у него девушка, в селе и семье не знали.

Началась подготовка к свадьбе. И прежде всего нужна была рыба, много рыбы. У деда с племянником Матвеем, жившим напротив нас, через дорогу, был бредень, купленный, видимо, на паях. И раньше, до этого средка, вечерами ходили на Борисовку поймать рыбу. И брали с собой меня, им нужен был помощник. Пока они лазят в речке, я должен был разжечь костёр, вскипятить воды в котелке, почистить картошку и поддерживать костёр. С 3-4 захода они налаживали 25-30 кг рыбы, вешали бредень сушить, чтобы легче его было нести домой, а в это же время ставили варить уху. Однажды, протаскивая по реке бредень, спугнули утиный выводок. Утята кинулись в реку, летать ещё не могли, а утка, почти не боясь людей, носилась над водой, зовя утят. Три утёнка попали в сеть и запутались в ней. Опалив и выпотрошив их, бросили в котёл вместе с рыбой. А утка ещё долго летала над речкой, криком зовя своих детей. Природный инстинкт материнства – как же суров человек, зачастую бездумно нарушая его.
На этот раз к свадьбе решили идти подальше, на Порыш, на Пашину курью, на Мудысеву тропу – и река побольше, и рыба крупнее.
Улов был богатым: за три захода килограммов 50, и плотва была крупная. Были щуки и окуни, но в основном плотва, или сорога. С рыбой вопрос был решён.
Свадьба прошла хорошо, весело. Правда, на второй день Матвей начал было скандалить, конечно, пьяный, но мужики не дали ему этого, и жена увела домой.
Через год у молодых родился сын, назвали Геннадием, но, не дожив до года, мальчик умер. Это было тогда сплошь и рядом, детей умирало много, особенно в младенческом возрасте.
За год перед войной Августа родила ещё мальчика – назвали Аркашей. Он сейчас живёт в Калининской области, работает главным лесничим.

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

Читать я научился рано и после первого класса читал уже довольно быстро. Поэтому, начиная со второго класса, отец стал мне выписывать газету «Колхозные ребята». Это была очень интересная газета, материал её был очень разнообразный. Потом, примерно в 1937-1938 годах эта газета почему-то исчезла, возможно её не стали издавать. Тогда мне стали выписывать «Пионерскую правду». Она мне нравилась меньше, хотя была тоже интересной. В ней печатались небольшие повести, больше всего про пограничников, как ловили нарушителей границы и шпионов. Тогда эта тема была очень модной. И вот прочитаешь главу такой повести, а окончание растягивалось месяца на два, и с нетерпением ждёшь следующего номера, а газета выходила четыре раза в неделю.
Любовью к чтению газет я обязан ещё и деду. Дед был умный мужик, следил за всеми событиями. Сначала он выписывал «Крестьянскую газету», затем её переименовали, если память не изменяет в «Социалистическое земледелие». Тогда он стал выписывать областную газету «Кировскую правду» и районную «Кайский горнорабочий». И как бы дед ни уставал, вечером надевал очки и полчаса читал газеты.
Летом 1937 года начались процессы, сначала над Тухачевским, Якиром и другими военными, а затем на Бухариным, Рыковым, Томским. И всегда на всех процессах государственным обвинителем выступал Вышинский. Его обвинительные речи полностью печатались в газетах, а содержание и ход процесса не печатался. Судил их неизменно Ульрих – председатель военной коллегии Верховного суда СССР. Теперь-то мы знаем, как действовали эти палачи. А ведь ещё за два года до процессов все газеты печатали портреты первых пяти маршалов Советского Союза – Ворошилова, Будённого, Тухачевского, Егорова и Блюхера. Нормальному взрослому человеку было трудно понять, как это герои гражданской войны стали предателями и шпионами. Сейчас правда восстановлена, а тогда?
В печати поднялся великий шум. Сообщалось, что на митингах на заводах и фабриках, в колхозах и совхозах весь советский народ клеймит позором и ненавистью шпионов и изменников Родины и требует им смертной казни. А подпевалов было больше, чем надо. Их и сейчас хватает с избытком. Провели такие митинги и у нас в селе, только что знал и что мог сказать простой колхозник? Выступали штатные.
В газетах, особенно в «Правде», замелькали карикатуры художника Ефимова на тему «Ежовые рукавицы». Он, сукин сын, жив до сих пор, никак не умрёт.
Забегая вперёд, скажу, этому ироду Ежову в марте 1938-го было присвоено звание «Маршал Советского Союза», а через полтора года после этого он был расстрелян. Отрадно было узнать год тому назад, что перед смертью и ему пришлось пройти все муки ада – Сухановскую спецтюрьму НКВД.
А зимой, в школе, в учебнике истории СССР нас заставляли замазывать чернилами портреты «врагов народа». Находились и озорники, сначала выкалывали глаза или пририсовывали очки или бороду, а потом уже замазывали.

К осени стало известно, что в Гидаево решено строить школу-семилетку. В село приехал прораб Мелешкин. Это был грузный мужчина лет 55, с искусственной деревянной ногой, ходил с палкой-тростью. Кто выделил деньги для строительства, не знаю, но, вероятно, наш и близлежащий колхозы, ведь школа строилась на всю нашу округу, на три сельсовета.
Осенью, после окончания работ, всех мужиков переключили на заготовку леса для школы, а зимой на перевозку его к месту строительства школы. Весной, после посевной, началось строительство. Мужиков на строительстве работало много, и школа росла на глазах. Когда начали строить второй этаж, приглашали всех ребят таскать кирпичи на первый и второй этажи. И мы все бойко их таскали.
В один такой день, когда кирпичи таскали на второй этаж, произошёл обвал. Полы были временные, и от тяжести они обрушились, полетели кирпичи, а вместе с ними и находившиеся в этот момент Дуся и Августа Байбородовы. Когда мы сбежали на первый этаж, девочки были все в крови, расшиблены носы, но переломов не было, так как через несколько дней они снова бегали, а потом пришли в школу, на уборку мусора и другую работу.
К 1 сентября школа была построена. Завезли новые, пахнущие краской парты, доски, столы и другую мебель. «Добро пожаловать, ребята», – красовалась вывеска при входе в школу.
Все учителя в начальной школе были с семилетним образованием. Во втором и третьем классе учителем был Михаил Александрович Санников, после окончания в Каю семи классов приехавший в село учительствовать. Семилетнее образование было и у Александры Степановны Цылёвой, работавшей в школе с 1932 года. Да и у других. А учили нас такие учителя не хуже, чем теперешние, после института, умели заинтересовать учеников. По природоведению нас, например, водили в лес, где наглядно показывали деревья и растения, жизнь муравейников, птиц – лес в то время жил своей полномерной, естественной жизнью. Или на луга – всё казалось очень интересным, а главное, всё наглядно.
Учебный год начался 1 сентября. Всё было прекрасно: светлые, просторные классы, довольные улыбки ребят, всё это было так непохоже на прежние наши классы и школы, так непривычно.
Приехали учителя – выпускники Омутинского педучилища, молодые восемнадцатилетние девушки, учителя-предметники. Оказалось, что все они знали нашего Ивана, учились на одном курсе, только наш Иван остался продолжать учёбу в учительском институте. Преподавать немецкий язык приехала Фрида Фридриховна Шульц – это была чистокровная немка, безукоризненно одетая, в изящных позолоченных очках, в отличие от других учителей, одетых хотя и чисто, но бедно. Разговор о ней будет дальше. Директором школы был назначен Дмитрий Ефремович Новиков, приехавший в село год назад, он был заведующим начальной школой.
Для поступления в школу надо было сдать документ об образовании – об окончании начальной школы и подать заявление. По поступившим заявлениям выяснилось, что надо создавать три пятых класса, что и сделали. Такой наплыв был понятен, ведь во всей нашей округе открывалась первая семилетняя школа. Некоторые ребята и девчата были из деревень, расположенных в 15-16 километрах от села, из Верхсысола – это уже за 40 км, но для них это было ближайшая школа. Поэтому и возраст поступивших учиться был самый разнообразный. Были ребята с 1919 до 1926 годы рождения, 1926 год – самый молодой, это ребята, только что окончившие начальную школу, у остальных перерыв в учёбе был до пяти лет, а то и более. В каждом классе было по 40-42 человека. Я попал в 5 «Б» класс. Но уже в шестом классе большинство великовозрастных учеников оставило школу, видимо решив, что полученных знаний на жизнь достаточно.

Привезли новенькие учебники, с 1937 года, их стали продавать, как и остальные школьные принадлежности. Но учебников на всех не хватало, поэтому один учебник давали на двух-трёх учеников, причём живущих недалеко друг от друга, одному давали один учебник, другому другой, третьему – третьему. Недоразумений из-за учебников ни у кого не было. Начались занятия.
Свободных классов было достаточно, поэтому учились все в одну первую смену. Учителя, хоть и не имели опыта, но материал излагали доходчиво, и все три пятых класса были успевающими. Дисциплина на уроках была хорошей.
Совсем другое дело сложилось с немецким языком. Объясняя новые слова, Фрида Фридриховна произносила их сначала по-русски, а потом уже по-немецки. Например, когда она произносила слово «здесь», это по-немецки звучало «Хер», класс гудел, это великовозрастные ученики выражали свой восторг. И что-то подобное происходило на каждом уроке. Надо отдать должное Фреде Фридриховне, её выдержке – она уставится на заднюю стенку класса и молчит, всякие её увещевания на этих оболтусов не действовали. Чувствовалось, что она сильно переживает, что её нервы на пределе и что это сдерживание даётся ей нечеловеческими усилиями. Мы, младшие, очень жалели учительницу, но что мы могли сделать. Не раз на уроках немецкого языка присутствовал директор. Но никто не мог предпринимать что-то реальное, и немецкий язык, как предмет, закрыли. А Фрида Фридриховна уехала, видимо, к своим родителям. На уроках по другим предметам ничего подобного не наблюдалось.

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

Директор школы Дмитрий Ефремович Новиков вёл у нас историю и географию, это был исключительно честный и справедливый человек, строгий и требовательный к разгильдяям и лодырям. Ученики его побаивались. В правом одноэтажном крыле, примыкавшем к школе, размещались туалеты, в левом - жилые комнаты для учителей. Две из них занимал директор. Ему было лет 35, у него было трое детей, жена не работала. С ним ещё жил брат – Миша, ему было тогда лет 17-18. Чтобы содержать такую семью, директор держал двух коз, кур, построил для них сарай, а летом все они заготовляли сено.
Уроки Дмитрий Ефремович вёл своим методом. Его рассказы по истории Древнего мира были очень интересными, изобиловали разными примерами – на уроках было тихо, ребята слушали его с большим интересом. Но зато отвечать на уроке было нелегко, с места отвечать он не разрешал, только у доски. Ответив на вопрос, ученик обязательно должен был назвать три-четыре даты, а для этого директор или его брат Миша наклеили на листе ватмана кармашки, на столе лежали карточки с датами: год рождения и смерти. Карточек было много, поэтому, если даты не выучил, – не угадаешь, не вложишь в карман нужную карточку. Поэтому многие выписывали даты в отдельную тетрадь и в этом случае они легко запоминались. Вот отсюда у меня, наверное, началась развиваться зрительная память. Даже до сих пор помню некоторых египетских и ассирийских фараонов и царей: Навуходоносора, Рамсеса, Дария...
По географии тоже отвечали только у доски. Висела новая карта, и если плохо выучил урок, то «плавал». Тогда Дмитрий Ефремович говорил: «Подойди к карте и ищи по названиям то, о чём я спрашивал», но оценка снижалась на балл-два. Поэтому дома, готовя уроки, мы усердно запоминали контурные карты, которые имелись в избытке в магазине, к тому же были дешёвые.
В том году Дмитрий Ефремович заочно заканчивал 10 класс. Он был прекрасным психологом. Запомнился такой случай. Домашние уроки по русскому языку делали мы в отдельной тетради. За все задания у меня стояла оценка «отлично». Надо сказать, к этому времени вместо оценок «очень хорошо», «хорошо», «удовлетворительно», «неудовлетворительно» появились новые оценки: «отлично», «хорошо», «посредственно», «плохо», «очень плохо». И вот я, подражая учительнице русского языка, Марии Васильевне, которая писала с наклоном в обратную сторону, выполнил очередную работу таким почерком, с наклоном в левую сторону. Учительница, открыв тетрадь, не знала, как поступить. Пошла к директору. Тот подумал, посоветовал: поставь ему «плохо» и вот увидишь, он тут же заведёт новую тетрадь и перепишет всё задание. Как точно он угадал мое состояние и моё намерение! Тетрадь, конечно, я завёл новую и последнее задание переписал.
Я до сих пор с благодарностью вспоминаю Дмитрий Ефремовича, как лучшего учителя в моей жизни. Хорошие воспоминания и о других учителях, но о нём самые теплые. Это он привил мне любовь к истории, интерес к которой до сих пор не ослаб. Я подражал его отличному почерку.
Забегая вперёд, скажу: с началом войны Дмитрий Ефремович с нашим соседом Прокопием Николаевичем Морозовым были призваны в армию, но, как нестроевики, служили в «обозе», Прокопий Николаевич – писарем, Дмитрий Ефремович – кладовщиком. После войны Дмитрий Ефремович в своём районе не остался, с семьёй уехал на Кубань, и с тех пор я ничего о нём не знаю.

Дальше началась катавасия – ежегодная смена директоров. Дмитрия Ефремовича направили в другую школу, а на его место направили Николая Ефимовича Халдеева. Он – биолог, окончил биологический факультет учительского института. Ему было что-то около 50 лет, вместо правой ноги – протез. Приехал он с братом и, видимо, каким-то родственником – Иваном Тресковым, который попал в наш 6 «Б» класс. Это была противоположность Дмитрию Ефремовичу во всём. Кроме биологии, он взялся вести немецкий язык, так как учителя немецкого языка в школу так и не прислали. Хламидомонаду и прочих беспозвоночных Николай Ефремович, конечно, знал, но знал ли он хотя бы немецкий алфавит, я до сих пор сомневаюсь.
Уроки он проводил так: кто-то из учеников начинал читать заданный на дом перевод; спросив у учеников, кто ещё как перевёл, он спрашивал одного из трёх отличников и обычно говорил: «Перевод этого предложения будет такой, как перевёл его Гонцов». И так до конца задания. Затем начинали всем классом переводить новый текст, и всё повторялось. Особенно он донимал нас стихотворениями, заставлял учить стихотворение на немецком языке, их не надо было переводить, нужно было просто выучить наизусть и продекламировать на уроке. Это было, безусловно, самое тяжёлое задание. Но знания немецкого языка от этого не прибавлялось. Надо бы изучать грамматику немецкого языка, но мы до неё в том году так и не дошли. На следующий год прислали нового директора. Николай Ефимович уехал. Через два года его с братом, говорят, посадили за какие-то махинации или воровство – это могло быть.

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

тяжело это всё читать. никогда, за всю 1000 лет, наша страна не жила вольно, не жила богато, не жила даже просто сытно и в тепле. вся страна это какие то дикие ебеня. и даже сейчас посмотерть на карту- европейская часть по плотнее, с центром в Москве. а дальше кругами - всё меньше народу. а потом и вовсе только вдоль транссиба жизнь...

Так и есть. В том же Гидаево сегодня и полсотни жителей не насчитаешь, а от деревень, которые упоминаются в книге, и следов не осталось. Не дают народу спокойно пожить - то война, то революция.

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

Фёдор Петрович Морозов

Воспоминания о селе Гидаево

Продолжение

Новый директор Александр Алексеевич приехал с женой, но носили они разные фамилии. Было ему примерно 20-21 год. Вёл он, кажется, зоологию, жена – физкультуру. Очень худая телосложением, она была злая, как ведьма, её зла хватило бы на двоих, не меньше. Как-то на одном из уроков у нас с ней произошёл конфликт, что-то надо было сделать, а я не стал (уже не помню), считая это несправедливым, придиркой. Да потом ещё вырвалось «Сима», а её звали Лидией, а Сима – это кличка, данная ей учениками, от чего она приходила в бешенство. Так получилось и на этот раз.
Прибежал директор, меня учительскую. Пропесочили здорово, а в итоге – «плохо» по поведению за вторую четверть. Но в конце года, когда дело дошло до выдачи свидетельства и окончания школы и когда у меня оказались самые лучшие оценки за год, в свидетельство поставили по поведению «отлично» и первому вручили свидетельство и похвальную грамоту. Их выдавали ещё троим выпускникам – Мите Гонцову, Мите Байбородову и Марусе Смолиной. У меня это была уже четвёртая похвальная грамота, первую я получил в 1938 году в 4 классе, когда они впервые были введены в стране. Так закончилась наша учёба в Гидаевской НСШ. Это был её первый выпуск. Шёл 1941 год.

Вернёмся назад, когда до окончания школы было ещё далеко, а событий в это время было немало.
В школе у нас было много кружков, был и драматический. В праздники мы ставили в клубе какую-нибудь постановку. Это было для меня тяжелейшее испытание – выступать в клубе, теряешься, всё выученное из головы вылетает. Суфлер надрывался. И всё же получалось неважно. К весне обычно приглашали на смотр художественной самодеятельности в районный дом культуры. Помню, в марте ехали мы на такой смотр, погода около 30 градусов мороза, расстояние – 32 километра. Мы должны были выступать как хоровой коллектив. Всю дорогу орали песни, забыв про мороз, а когда приехали, оказалось, что все мы охрипли, сорвали голоса, и нам в этот раз не пришлось выступать на смотре.
К этому времени расцвет славы Сталина достиг апогея. Каждый концерт, праздничный или обыденный, начинался с песен, прославляемых Сталина:
«Творцу изобильной
Творцу величавой
Нашей Советской страны».
«О Сталине мудром, родном и любимом
Прекрасные песни слагает народ» …
«С нами Сталин родной, и железной рукой
Нас к победе ведёт Ворошилов» …
Это только отдельные фрагменты из множества песен, прославляющих Сталина. А их было десятки, а может и сотни, подхалимы – поэты и композиторы сочиняли их великое множество, за это им платили хорошо. Насчёт чего, а Россия никогда не бедствовала насчёт подхалимов. В этом вопросе ни одна страна не могла сравниться с нами.
Наступили хасановские события, конец июля – начало августа 1938 года. Как протекали события, в газетах почти не сообщалось. Полк самураев – против них наши одиннадцать пограничников, вот что знали мы в то время. Теперь-то мы знаем, сколько войск и техники участвовало в хасанских событиях. И, конечно, о потерях – почти ничего с обеих сторон.
И тогда-то родилась песня «Пала тёмная ночь у приморских границ…» Слова этой песни были наверно, народными. Это была задушевная, отличная песня.
К осени нашлись и «козлы отпущения» этих событий, во главе с маршалом Блюхером – всех расстреляли. А ведь расстрелять-то надо было в первую очередь Ворошилова – наркома обороны, тоже маршала.
Чуть позднее, ближе к началу войны, появились новые песни – например, «Три танкиста» с выходом картины «Если завтра война», но тон песен не изменился:
«Чужой земли мы не хотим ни пяди,
Но и своей вершка не отдадим…»
«И на вражьей земле мы разгромим врага
Малой кровью, могучим ударом...»
«Когда нас в бой пошлёт товарищ Сталин
И первый маршал в бой нас поведёт... «
Что из этого получилось, знает теперь каждый взрослый человек, не живший тогда, но хоть изредка читавший газеты. Но выражать свои мысли вслух люди уже давно разучились, попасть в разряд «врагов народа» никто не хотел. А газеты и кинокартины говорили, что у нас в стране полно вредителей и шпионов. Возьмите картину «Партбилет». Ведь сейчас скажешь: «Чепуха, муть», а тогда люди верили.

В селе нашем ответственных работников или ещё каких-либо деятелей не было. В Свердловске забрали дядю, Ивана Васильевича, как бывшего кулака, ставшего врагом народа, – с Колымы он так и не вернулся.
Из районного дома культуры в село иногда приезжала агитбригада, были в её составе два парня, лет двадцати, пели они под баян сатирические частушки и куплеты, две из них я запомнил:
«Летун я, парень бравый
И тоже молодец,
Летаю как легавый
Я из конца в конец» ...
«Колхозы рушим,
Семейства душим,
Их вместе тянем
С собой на дно» ...
Весной 1938 года эти ребята «исчезли», а куда – никто не знал. Говорили, что забрали Илью Смолина – секретаря райкома комсомола, недавно похоронившего жену Таню.

Были в школе и другие кружки. Нас заставляли сдавать на значки БГТО, «Юный ворошиловский стрелок», ПВХО, ГСО. А чтобы сдать на любой из них, надо было посещать кружки и сдавать экзамены – не сразу сдашь. На стрельбу из малокалиберной винтовки патронов давали всего по пять штук.
Большие ребята с удовольствием носили такие значки, тогда это было модно и надо было иметь обязательно все четыре значка.
Пропаганда в те годы велась не так, как сейчас. Нам внушали, что мы самые счастливые дети в мире:
«Мы – дети счастливой
Мы – дети прекрасной
Нашей Советской страны» …
Так пелось в песнях. И мы верили этому. И очень жалели бедных детей – негров в Америке, всех африканских детей. А почему не верить? Недостатки – так это временно, потом всё будет. Обувались, одевались мы, сельские ребята, все одинаково, обуви в магазине нет, но стали появляться брезентовые полуботинки – значит, уже есть. Не знали мы тогда, что всю кожу Сталин гнал к своему союзнику – Гитлеру. А с ситцем на рубашки, брюки было ещё хуже, но была надежда, с этой надеждой мы живём и по сей день. Чтобы купить десяток тетрадей, стояли в очереди в магазине по полтора-два часа, но зато уж ни один лист бумаги зря не тратился.

А летом все работали в колхозе. Работы хватало всем. Иной раз хотелось сбегать на рыбалку, но не бегали. Правда, когда был поменьше, лет 8-10, с кем-нибудь из ребят бегали на Порыш, там стояла наша колхозная мельница, – это в 8 км от нашего села. Мельниками там работали наши мужики – дядя Никифор и дядя Егор. Там они и жили, постоянно наведываясь в село только за продуктами, хлебом, картошкой, мукой, крупой. Но чаще всего всё это им посылалось с теми, кто ехал молоть зерно. И, конечно, ходили с ночёвкой, чтобы попасть на вечернюю и утреннюю зорьку. Дорогой на лугах копали червей, в муравейниках набирали муравьиных яиц, иной насадки мы не знали, рубили в лесу удилище, леской служили суровые нитки, а крючки привозил из города Иван. Приходим на второй день домой, а из пойманных 10-12 плотвичек вываливаются кости. Уж только потом мы стали рыбу подсаливать. Но не беда – рыбалка состоялась. Правда, на реке очень донимали комары и мошкара (гнус), но у меня был накомарник – этим мне было легче. Вечером на берегу всегда горел костёр, мельники варили себе ужин, заваривали чай из смородинового листа. Ночевать нас пускали в избушку на нары, а кто приезжал молоть, располагались на телегах – они же взрослые.
Бегали на рыбалку и на Борисовку – это поближе, четыре километра, там мельница уже не работала, но избушка была ещё цела, и мы в ней располагались на ночь. Чтобы ночью не так донимали комары, топили печку, и дымом выгоняли их из избушки.

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром