Жалко,что концовка очень лаконична., с удовольствием бы дальше читала и читала...

есть в продаже В. Бердинский " История одного лагеря"-340 рублей. Кому интересно,в "Новинке" отделе "Книги"......всего 2 шт.

А это та же книга что ВЯТЛАГ или дргая? А то ВЯТЛАГ у меня уже есть.

судя по всему другая,но сравнить не могу

Баллада о хлебе

Август – напряжённая пора для тружеников села, идёт жатва хлебов – битва за урожай. «Что осенью и весной посеешь – то сейчас пожнёшь, – думала баба Анисья, глядя на свои хлебные полосы. – Хлеба нынче хороши, смотри-ка, и рожь удалась: чистая, высокая, колос наливной и тяжёлый. Дал бы Бог сил, так с хлебом будем, не придётся весной ехать и искать пропитанье на стороне…»
В старые времена жатва хлебов была женским делом, и это отразилось в народных поговорках: в августе – серпы греют, вода холодит; в августе баба хребёт в поле гнёт – да пить ей мёд; дни короче, дольше ночи, ломота в спине да разносолы на столе. В августе мужику вздохнуть некогда – и косить, и пахать, и сеять, а бабе – праздник: и жнёт, и мнёт, а всё на льны оглядывается.
Анисья была ещё нестарой 45-летней женщиной. Её муж погиб в Гражданскую войну, оставив ей троих детей. Сначала она работала сторожем в церкви, а её старшая дочь Мария, будучи подростком, помогала топить там печи, мыть полы, наводить порядок в поповском доме, мыть посуду и выполнять другие работы по хозяйству. Младшая дочь, Анна, и сын Егор ходили в школу.
Анисья в одиночку поднимала детей. Ей приходилось одной жать хлебные полосы, но она стойко переносила тяготы и лишения крестьянского труда. В страду, чтобы не проспать, она ложилась на лавку, не снимая с себя верхней одежды, а под голову клала полено. Иногда Анисья говаривала: «Жизнь девичья – жизнь кошачья, жизнь бабья – жизнь собачья».
И в этот раз всё успела Анисья сделать вовремя: полоски сжала, снопы в суслоны поставила, хлеб обмолотила и зерно в амбар заложила. Она рассчитывала, что хлеба хватит до следующего урожая, а может, и на продажу пуд-другой останется. Часть зерна Анисья смолола на мельнице – хлебушек печь, остальное оставила на посев и на всякий непредвиденный случай. Амбар у неё был большой, двухэтажный: в верхней части зерно на посев и мука, внизу погреб. Верх амбара закрывался на крепкий винтовой замок, а погреб – на обычную палочку, воткнутую в прибой. Радовалась Анисья: «Слава Богу, хлебушек уродился и всё прибрала. Будет в доме достаток, а на праздник – лишний кусок. С осени вспахала пашенку, рожь озимую посеяла, и всходы хорошие. Озимь в зиму ушла, а время покажет, каким будет урожай… Ну вот, детки мои, зиму мы обманули! Весна на носу, надо посеять яровые: овёс, ячмень – обсеяться нам зерна хватит».
И весну встретили хорошо, и яровые посеяли, осталось лето проводить. Летом прожить легче: зелень, лук, кислица, пиканы, хрен, да и молоко – глядишь, лето и скоротается.
Вскоре после посевной Анисья в очередной раз пошла в амбар за мукой. Она открыла замок, отворила дверь, переступила порог – и не поверила своим глазам: сусек, где хранилось зерно, был пуст! Она решила, что ей показалось, поэтому перекрестилась, зажмурила глаза и начала читать молитву. Затем посмотрела снова – чуда не произошло, сусек был пустым.
Комок подступил к её горлу. Анисья опустилась на колени и начала причитать, посылая проклятья неведомому чудовищу, оставившему её без хлеба. Слёзы ненависти катились по её лицу. Позднее, немного придя в себя, Анисья осмотрела сусек и увидела, что сквозь пол были проделаны отверстия, через которые зерно и украли. Она догадалась, что вор использовал сверло большого диаметра.
Анисья пришла домой и легла на лавку. Слёзы душили её. Первой увидела плачущую мать Мария: «Мама! Мама! Что случилось, почему ты плачешь?» – «Ох, милые мои детушки, остались мы совсем без хлебушка – из житницы кто-то унёс всё зерно. Что мы будем есть? Голодом насидимся, а у голодного всегда хлеб на уме…»
Собралась вся семья, стали думать, как продержаться до свежего хлеба. Решили: Мария и Егор пойдут просить милостыню, а Анна с матерью останутся управляться по дому. Сшила мать сумку из холста с лямкой через плечо, благословила на доброе дело, прочитала молитву и проводила детей.
В первый же день Мария и Егор поняли, каково быть нищими. Раньше говаривали: за вором погоня, за нищим – нет. Зашли они в дом к одному зажиточному мужику, поклонились в пояс и стали просить милостыню: «Подайте, Христа ради!». Хозяин с ухмылкой спросил: «Какой вам ломоть – одноручный или двуручный?». Мария и Егор стали думать, какой будет больше, и разом ответили «Двуручный!» – «Ну, раз такова ваша воля, то, с вашего позволения, так и быть», – сказал хозяин. Он взял в руки початую ковригу и отрезал от неё тоненький ломтик хлеба: «Держите обеими руками, а то быстро распадётся».
Они поблагодарили хозяина, пожелали ему доброго здоровья, вышли и больше никогда в этот дом не заходили. Вот так они и ходили с утра до вечера. Собранного за день хватало на один, редко – на три дня. Так они христарадничали до поздней осени, пока не появился свой хлеб – после этого они никогда больше не ходили «сбирать».
Вора им найти не удалось. Позднее, по догадкам, они поняли, что зерно украл близкий им человек, у которого уже в начале весны было мало своего хлеба, но всё лето он прожил безбедно. Анисья безнадёжно развела руками: «Суди его Бог! Он украл, с него и спросят на том свете».
Анисья была моей бабушкой, Мария – мамой.
В. Бабиков,
п. Рудничный.

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

В страшное время

В годы Великой Отечественной войны в п. Рудничном, в восьми километрах от нашего колхоза «Новая жизнь», был госпиталь для военнопленных. Всех военнопленных тогда звали немцами, хотя среди них были итальянцы, мадьяры, румыны и прочие. В госпитале их лечили, а после выздоровления их труд использовали на сезонных работах: сенокос, уборка хлебов, картофеля, овощей. Во время сезонных работ местом их пребывания было и местечко Лобаново рядом с деревней Новый Посёлок, примерно в полукилометре от д. Баталово.
В Лобаново ещё в 1932-1933 годах, когда образовывался колхоз, были построены два деревянных склада; один для хранения колхозного зерна, а второй («склад НЗ») – на всякие непредвиденные нужды. Склады были добротные, двухъярусные, из круглого леса, сусеки – из строганных плотно подогнанных досок, чтобы ни единого зёрнышка не выпало. Вот склад для колхозного зерна и отвели для временного проживания военнопленных.
Они спали на втором ярусе бывшего склада, а у самого входа было оборудовано место для охранника: небольшая каморка, в которой стояли кровать, стол, тумбочка, две табуретки, телефон. Охранник Алексей Карнов, 25 лет от роду, атлетического телосложения, много что повидавший за свою жизнь, при себе имел семизарядный скорострельный карабин Симонова. И хотя помощников у него не было, военнопленные понимали его с полуслова и слушались. Больше всего военнопленные боялись, что за какие-либо нарушения их отправят обратно в госпиталь – видимо, там их не очень жаловали.
В колхозе «Новая жизнь» был построен большой крытый ток, где под крышей находились локомобиль, мельница, большая стационарная молотилка и две веялки. Локомобиль был соединён со всеми перечисленными механизмами трансмиссиями с маховиками и плоскими ремёнными передачами. Метрах в тридцати от тока стояла сторожка – небольшой рубленый домик с русской, битой из глины, печью. Здесь постоянно жила сторож Ольга Мизева со своим малолетним сыном Геной.
Для обмолота на ток свозились снопы, укладывались под навесом рядом с молотилкой – их начинали молотить по мере накопления. Мельником работал бывший фронтовик Степан Никитич, который в начале 1942-го пришёл с войны инвалидом без одной ноги. Машинистом локомобиля тоже был фронтовик – Иван Изосимович, а на молотилке управлялись две женщины, одна принимала снопы на стол молотилки, разрезала серпом перевясло, а вторая подавала в молотилку снопы. Все остальные работы выполняли военнопленные, в обязанности которых входило убирать солому, отвозить её подальше от гумна и складировать; оттаскивать зерно от молотилки, просеивать на веялках и отвозить на склад или в сушилку (если зерно было повышенной влажности), подготавливать дрова для локомобиля по размеру топки, накачивать воду из пруда для локомобиля – воду накачивали ручным насосом «Красный факел»; подавать снопы на стол молотилки.
Иногда между пленными возникали потасовки. Мне запомнилось, как однажды один военнопленный воткнул другому в живот вилы, у пострадавшего потекла кровь, он начал корчиться. Появился охранник, который совершенно спокойно сказал: «Что, миру не хватает? Если здесь вы как петухи, то завтра отправлю обоих в госпиталь, там вас по головам не погладят». Пострадавшему обработали раны и сделали перевязку. Через некоторое время оба военнопленных пришли к охраннику, помирились и попросили не отправлять их в госпиталь.
О питании военнопленных заботился колхоз. Им ежедневно выдавали пол-литра молока, горох, рыбу (в основном, треску), крупу-сечку, немного растительного масла, во время уборки урожая их никак не ограничивали в картофеле, который они запекали на костре. Колхозники каждый день пекли для них в русских печах ржаной хлеб, причём сами такого хлеба в то время не видели (для себя пекли хлеб, который на три четверти состоял из отёрок картофеля: картофель натирали, крахмал отцеживали и из него варили кисель, а всё остальное клали в квашню и добавляли немного муки – «для хлебного запаха»). Весной, когда скудные запасы муки у колхозников были на исходе, делали чёрные лепёшки из подгнившего картофеля, их пекли в печи, подсушивали и употребляли вместо хлеба. Гнилой картофель появлялся из-за того, что колхоз почти каждый год не успевал убрать часть картофеля, он уходил в зиму – вот его весной выкапывали и использовали «на хлеб». Осенью колхозники старались до единого колоска убрать хлеб, и эта уборка по многочисленным причинам нередко затягивалась до «белых мух», ведь все работали на пределе возможного, никто не думал об отдыхе, который был так необходим.
Военнопленные любили пить чай, который заваривали из хвои сосны, ели, летом – из веточек смородины или малины. Пищу во время работы на гумне они готовили на костре. Был сделан большой стол, самодельные скамейки, за этим столом военнопленные и трапезничали. Для начальства и охранников делали брагу из буса. Бус получался по время размола муки, когда её мелкие частички в виде пыли оседали на стенах мельницы (эта пыль и называлась бусом). Брагу или квас хранили в сторожке для охранника, бригадира, мельника, машиниста и женщин, работавших на молотилке.
Местные жители по-разному относились к военнопленным. Одни называли их врагами – мол, мы их сюда не приглашали, без них управлялись. Другие считали их невиновными, заложниками правителей, развязавших войну. Встречались среди военнопленных и фанатичные люди, верные до конца данной когда-то присяге. Когда закончилась война, какая-то, не очень большая, часть этих «фанатиков» решила расстаться с жизнью. Они говорили: «Гитлер капут, и нам капут!». И действительно, несколько человек расстались с жизнью, выпив концентрированный раствор поваренной соли.
Страшное это было время.

В. Бабиков, п. Рудничный.

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

Воспоминания об охоте

Мой отец, Василий Константинович Бабиков, был заядлым охотником и не менее заядлым рыбаком. Страсть к охоте и рыбалке передалась ему от предков.
Его дед (по материнской линии), Василий Матвеевич, всю свою жизнь провёл в лесу, он был кордонным – то есть лесником, живущим на кордоне, занимался охраной лесов и состоял на службе в лесном департаменте. Его мать, Мария, была просватана и выдана замуж в другую деревню. Муж её, Константин, крестьянин средней руки, не только пахал, сеял, убирал хлеб, но занимался рыбалкой и охотой – они приносили ему дополнительный доход. В то далёкое от нас время пара рябчиков стоила 25 рублей.
Василию мало довелось пожить с отцом, который ушёл на Гражданскую войну и не вернулся, всего шесть лет. Вместо отца брат Константина, Филипп, начал натаскивать своего племянника. Он брал его на охоту и рыбалку, учил повадкам диких животных и птиц, они вместе читали «лесную газету», изучали следы, распознавая, в какую сторону какой зверь пробежал. Здесь прошли волки, ступая точно след в след; ровно, как строчка прошла лиса, ненадолго остановившись у запавшей копны соломы – видно, мышковала; вот заяц-беляк пробежал большими прыжками, выкидывая задние ноги вперёд, а потом, недалеко от куста ивняка, сделал большой прыжок за куст, где и устроился на лёжку. У большой, раскидистой, сплошь увешенной шишками ели маленькую красавицу белку постигла большая беда – её подстерегла злая куница, и от бедной белочки почти ничего не осталось. Среди большой лесной поляны в снегу виднелись лунки – это ночевали тетерева.
Так Василий постигал азы охотничьего ремесла, постепенно становясь настоящим охотником. Он хорошо освоил повадки и хитрости диких зверей и птиц. Научился бить птицу влёт, стрелять по убегающему зверю вслед. Заимел двух охотничьих собак, сибирских лаек Лапку и Дамку, которые хорошо понимали своего хозяина. Если в дом приходил посторонний, они вели себя спокойно, не лаяли, а встречали незнакомца у порога, пропускали внутрь, но выйти из дома было уже невозможно. Плохи дела были для тех, кто вошёл в дом в отсутствие хозяев – приходилось сидеть и ждать их возвращения.
У Василия со временем появилось четыре ружья: два отцовских, одно от деда, одно купил сам. Два ружья – на водоплавающую и боровую дичь и мелкого зверя (белку, куницу, горностая, зайца, ондатру, норку), а другие на более крупных (рысь, лису, енотовидную собаку, волка и медведя).
Когда пришло время идти в армию, судьба занесла его в г. Владивосток. Дома без него заскучали собаки, которые часами просиживали на том месте, откуда его увезли на службу, скулили, ждали, но хозяин не приходил. Они ходили в лес и иногда приносили зайчишку, по осени на полях удавалось поймать зазевавшегося тетерева; были они и на реке, а по ночам часто тоскливо выли.
Отслужив положенный срок, Василий вернулся, и скоро дома всё нормализовалось, пошло своим чередом. Работа, по выходным – охота или рыбалка, а впоследствии – и то, и другое вместе. Потом умерли у него обе собаки, и на несколько лет охота и рыбалка отошли в прошлое, стали редкими.
Тогда в стране начиналась коллективизация, строилась другая жизнь. Новое приживалось трудно. Василий обзавёлся семьёй, а потом началась Великая Отечественная война, и он отправился защищать своё Отечество от захватчиков. Но и после войны было не до охоты – нужно было восстанавливать разрушенное хозяйство. Нескоро время залечило раны, нанесённые войной, но жизнь постепенно входила в нормальное русло. У Василия появились дети, и он стал думать, как привить им любовь к природе через рыбалку, охоту, как передать им свой богатый житейский опыт.
Меня отец стал брать на охоту с шести лет. Первый раз это произошло в апреле, во время разлива большой воды, когда реки выходят из берегов – и ничего прекраснее я ещё не видел в своей только что начавшейся жизни. Вешние воды рек устремились в полои и старицы, рыба из них пошла на икромёт на мелководье – на места, хорошо прогретые весенним солнышком (во время икромёта многие промышляли рыбалкой).
Когда я впервые сел в лодку и мы отчалили от берега, мне стало немного страшновато, я сидел смирно и боялся пошевелиться, но постепенно все страхи прошли. Я наблюдал, как отец ловко управлял лодкой. Одной рукой он выкидывал сети, а второй работал веслом. Когда сети были поставлены на самолов на другом берегу старицы, мы вытащили лодку и отправились на сухое место под раскидистую ель. Отец нарубил лапника, сделал две лежанки, между ними развёл костёр и заготовил побольше дров. Приготовились к ночлегу. Это было моё «боевое крещенье», и отец успокаивал меня, чтобы я ничего не боялся – кругом вода, которая будет охранять наш покой. Он наломал веток смородины, заварил чай, испёк картошки на костре – и таким был мой первый ужин на реке. Я долго ещё не мог заснуть, прислушиваясь к ночным шорохам и пению птиц.
Когда я проснулся, было уже светленько, отец хлопотал около костра, подкладывая дров. «Просыпайся, – тихо сказал он. – Нам пора – дома нас, наверное, заждались». Мы попили чая и направились к лодке, столкнули её в воду и уселись по своим местам. Начали вытаскивать сетки, и я впервые увидел, как освобождённая от сети рыба подпрыгивает на дне лодки. Улов оказался неплохим, в одной сетке также запутались две утки. От той рыбалки у меня осталось много приятных впечатлений, тогда я узнал названия некоторых рыб: сорога (плотва), елец, щука, окунь.
Отец много рассказывал мне о повадках птиц. Дикие утки улетают на ночь жировать (кормиться зерном), а днём спят в камышах. Их подстерегают на перелётах. Белые куропатки по ночам приходят на яркий свет, поэтому охотники разжигают костёр, а сами прячутся неподалёку и начинают стрелять, когда птицы выйдут на свет. К тетеревам, когда они сидят на деревьях, на выстрел не подойдёшь, их надо караулить под вечер, когда они соберутся на ночлег.
Как-то перед закатом солнца на опушке леса на берёзе сидело десятка два тетеревов, но вот солнце село, вышла яркая зимняя луна – и вдруг один из тетеревов упал с дерева прямо в снег, за ним – остальные. Птицы исчезли, зарывшись в снег, а нам осталось лишь точно заметить место. По дороге домой отец рассказывает, что будет делать дальше. Мы берём две корзины, обвязываем их сверху тряпками, берём и два сачка, которыми летом ловим рыбу. Ночью, после того, как пропел петух, отец будит меня. На улице крепкий мороз, луны нет, но небо звёздное. Мы идём на лыжах, у каждого при себе корзина и сачок, в кармане – фонарик, который без надобности не включаем. Дойдя до места, снимаем лыжи и, проваливаясь в снегу, очень осторожно подбираемся ближе к намеченной лунке, чтобы удобнее было пользоваться сачком. Включаем фонарик, яркий свет которого падает в лунку со спящим тетеревом. Он просыпается от света, начинает выбираться из-под снега, и в этот момент мы накрываем его сачком, затем достаём и садим в корзину. Иногда у нас случались промахи – и тетерев с шумом улетал.
Поздней осенью на тетеревов охотились при помощи чучела. Тетеревов довольно просто обмануть, они не очень разборчивы. Чучело тетерева делали из простой суконной материи, набивали соломой, из маленьких блестящих пуговок делали глаза. Охотились у себя в деревне, лучшим местом считалось Заднее поле – так называли большое поле длиной два километра и шириной километр, одним концом оно упиралось в овраг перед деревней, а другим – в Гужовый ручей за деревней. Поле засевалось овсом или рожью. Осенью во время и после уборки на нём оставались колоски ржи или овсяные плети – сюда и прилетали покормиться тетерева. На высоком дереве, обычно у опушки леса, ставили чучело тетерева, а под деревом устраивали шалаш, где сидел охотник. Охотились по двое: один из охотников сидел в шалаше. Обычно тетерев подлетал к чучелу, облетал его кругом и, убедившись, что опасности нет, устраивался на соседних ветках. Раздавался выстрел, и тетерев, а то и два, падал на землю. После этого я выходил из шалаша, смотрел, куда улетели спугнутые выстрелом птицы, направлялся к ним, сгонял – и они снова летели к чучелу.
Из шалашей стреляли тетеревов весной на току, где у них проходили игрища. Тут не нужны были чучела, тетерева сами прилетают на знакомые места. Когда они начинают петь «песни», то становятся настолько глухими, что даже не слышат выстрелов. Так же охотились и на больших бородатых петухов – глухарей. Они ничего не видят и не слышат, когда поют своё «Тэк!Тэк!».
Вот так приучали нас отцы к охотничьему ремеслу. Но мы разлетались как птицы из гнезда, оставляя родные дома. Я уехал из отчего дома искать своё место в жизни в 16-летнем возрасте. Не было возможности заниматься охотой и рыбалкой, да и после трёхлетней службы в армии охотничья страсть у меня ушла, как будто её никогда и не было. Но на всю жизнь осталась страсть к рыбалке, любимой с детства.

В. Бабиков, п. Рудничный.

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

Хина, много у Вас еще таких интересных рассказов В.Бабикова? Давайте,давайте их все сюда!!!

Пока всё. Как только появятся новые - сразу выложу.

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

Караси

Моя бабушка Мария Васильевна прожила долгую, полную тревог и ожиданий жизнь. Она была настоящая русская красавица с тёмными, как ночь, косами до пояса, карими глазами, смуглой кожей. Быстрая в движениях, статная, будто вытканная из солнца, она обладала немалой силой и действительно могла и коня на скаку остановить, и в горящую избу войти, и взглядом как рублём одарить. Семнадцатилетней выдали её замуж за Константина, которому было 25 лет.
Жених был ей под стать: среднего роста, крепкого телосложения, широкоплечий, с белыми, вьющимися как лён кудрями; он был ловок и силён, служил в кавалерии.
Недолгим было их счастье: в любви и согласии они прожили всего восемь лет. Но какие это были годы! Они понимали и любили друг друга, за это время у них родилось четверо детей – София, Владимир, Василий, Анастасия. А потом Константин ушёл на Гражданскую войну и не вернулся. Мария осталась с малыми детьми одна, и все тревоги и заботы свалились на эту молодую женщину, которой надо было поднимать детей. Двое её старшеньких умерли в раннем возрасте. Дочь Анастасия умерла тридцати лет от роду, оставив двоих детей, Виктора и Станислава, – работала на лесозаготовках и надсадилась на тяжёлых работах, а муж был на войне. Мария приютила внуков, пока не вернулся с фронта их отец. А потом ей пришлось хоронить и последнего своего сына – 44-летнего Василия.
Оставшись одна, Мария всю жизнь посвятила воспитанию внуков и правнуков. Она больше не выходила замуж, хотя женихи находились, сватались, но она сохранила верность своему Константину. В постоянных трудах и заботах прожила Мария 88 лет, до самой смерти сохранив прекрасную память и светлую голову.
День рождения бабушки был 4 августа, поэтому в день святой Марии Магдалины мы её и поминали: яичком, блином и рыбным пирогом, квасом и брагой – как и принято.
С 1 августа я отправился на поиски рыбы на пирог. Да, в те времена рыбу действительно надо было искать – шли девяностые годы, время перестройки. В магазинах были пустые полки и скучающие при них продавцы. Я пошёл по знакомым рыбакам – но и у них было пусто.
В Ильин день, 2 августа, мы с сыном Костей отправились на сенокос. Сенокосные угодья, отведённые нам, находились метрах в ста от заброшенной деревни Новый Посёлок. От той деревни к тому времени остались лишь жалкие останки: два покосившихся дома без окон и дверей сиротливо стояли друг против друга день и ночь. Они утопали в зарослях черёмухи, смородины, малины, иван-чая, крапивы, полыни, а на задворках виднелись мощные кусты хрена, полевая герань, пырей размером в человеческий рост да редкие кусты молодого ивняка. Весь этот пейзаж наводил тоску и уныние, но воздух был наполнен ароматом разнотравья и пьянил голову.
Недалеко от деревни раньше проходил большак, но его давно забросили, потому что в километре проложили новую асфальтированную дорогу. Большак был весь в выбоинах и канавах и стал почти непроезжим. Он оброс ивняком, шиповником, пижмой и прочим разнотравьем, а по обе его стороны кое-где ещё сохранились канавы. На отшибе от деревни находился небольшой овраг, на берегу которого так же сиротливо стояли две бани «по-чёрному», уже на треть вросшие в землю – они тоже обросли кустами малины. На дне оврага – колодец, и в нём ещё теплилась жизнь: сруб и крыша покосились, но из колодца ручейком бежала вода. Всё дно оврага заросло душистой таволгой. Ниже колодца сохранился небольшой пруд, заросший осокой и камышом, в середине пруда чернела вода.
Мы с сыном распределились косить по отдельности: он у самого большака, а я немного выше, на подполице. Работа спорилась. Мы приехали рано, первым рейсовым автобусом. На траве лежала обильная роса, косить было легко. Но вместе с росой уходила и утренняя прохлада, день выдался жарким, началась духота, рубашка прилипала к разогретому телу, и всё чаще приходилось прикладываться к квасу, чаще поправлять (точить) косу.
Время подходило к полудню – надо было немного передохнуть, закусить, промочить горло квасом и вновь приниматься за дело. Я присматривал место для отдыха и решил, что можно прямо здесь – на духмяном покосе. И в этот момент я услышал голос сына: «Папа, рыба! Иди сюда, сам увидишь!» Я, с косой на плече, отправился на зов сына.
Он, сидя на корточках, что-то рассматривал у своих ног. Каким же было моё удивление, когда я заметил, что в небольшой выбоине, наполовину заполненной водой, лежали четыре живых карася! Вот так удача! Всё – вовремя, будет чем помянуть бабушку.
Мы стали думать, откуда тут могли появиться караси. Какие только версии ни строили, ни одна не походила. Мы перестали разгадывать, накрыли карасей сверху травой и пошли обедать. «Вот видишь, папа, значит, наша бабушка правильно жила, выполняла все божьи заповеди, честно трудилась – и Бог послал ей рыбу на помин души», – сказал сын.
Немного отдохнув, мы снова принялись за работу, а ближе к закату забрали карасей и стали собираться домой, чтобы успеть к последнему автобусу.
Наша загадка с карасями прояснилась, когда мы по тропинке шли домой. Тропа вывела нас к большаку, между ним и полем проходила сточная канава, через которую лежал небольшой мостик, вросший в землю. Он был сложен из старых шпал, между которыми, на дне канавы, шумела вода. Недалеко от мостика находилась старая заброшенная усадьба, от которой ничего не осталось, кроме заросшего травой небольшого пруда. Мы поняли, что во время таяния снегов и больших дождей вода в пруду поднималась и стекала в канаву. Вместе с ней в канаву спустились и караси. Канава обсохла, и караси стали нашей добычей.
Бывают же чудеса на свете!

В. Бабиков, п. Рудничный.

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром