И вот мы на машинах едем к новому месту службы, в неведомое никому Каморье. Проехали город, далее – Ораниенбаум (ныне город Ломоносов). Насквозь проехали город, жуткая картина, ни одного уцелевшего жилого дома, как бы мёртвый город, деревья, почти все срезанные пулемётными очередями, не деревья, а обрубки деревьев. Слева на возвышенности виднелся Петродворец, в сохранившихся многоэтажных зданиях зияли чёрными глазницами окна обгоревших зданий, справа от нас по ходу плескался Финский залив, дорога на берегу залива стрелой уходила на запад.
Проехали Шепелево, и вот Капорье, когда-то бывшая крепость на подступах к Петербургу. Однако здесь нас не оставили, на следующее утро мы поехали дальше в местечко Ломахи. Оказалось, что в Капорье и Ломахах на аэродромах стояли полки одной штурмовой авиадивизии, командование которой находилось в Капорье. Капорье – это ещё и железнодорожная станция.
Разместились, и нам объяснили задачу: немецкие войска стоят за Нарвой, на старой эстонской границе и ИЛы (ИЛ-2) ежедневно летают на бомбёжку переднего края немецких дивизий, а в основном на бомбёжку вражеских кораблей в Балтийском море, а их было предостаточно. Поэтому нам предстояло прежде всего подвозить к самолётам «сотки» – авиационные бомбы по 100 кг, набивать ленты для пулемётов и пушек – все боеприпасы приходили в ящиках, патроны – отдельно, ленты – отдельно. Особенно много лент расходовалось для пулемётов ШКАС. Затем три человека ежедневно направлялись рабочими на камбуз – два в офицерский, один – в краснофлотский. В кубрике мы уже стали привыкать к флотским терминам, тоже должны были делать дежурные и дневальные. По два человека выделялось в караул на склад боеприпасов.

Вот так началась наша служба на новом месте. Выделяемые на подвозку бомб люди, обычно восемь человек на две машины, до завтрака делали рейс. После завтрака все оставшиеся люди, а оставалось немного, шли на набивку пулемётных и пушечных лент.
Как-то произошёл казусный случай: набивая ленты, Гриша Целникер нечаянно ударил патроном, и тот разорвался. К счастью, пальцы на руке остались целы, но Грише подпалило усы. Сначала было не до шуток, но потом над ним смеялись от души. Рука у него была в крови, так что сначала думать можно было по-всякому. Кстати, о Грише. Он был комсоргом и в нашей команде, здесь и меня он сагитировал на комсомол. Родом он был из Москвы, там у него осталась девушка. Каждый вечер он писал ей письма, причём только стихами. Он писал выражение «Я люблю тебя» и располагал его вертикально, в каждой строчке по одной букве, а уж к этой букве подбирал предложение и нужно было, чтобы получился стих. Правда, нелёгкая задача? Даже сам Пушкин едва бы с этой задачей справился. И что же нас удивило, что Гриша был почти лысый, но утром побреется, а к вечеру опять выступала чёрная щетина, а мы ведь видели, что утром он брился, но старшина ему говорил: «Ты хоть бы побрился, посмотри, как зарос!» И это в то время, когда все мы, весь взвод были ещё безусыми, никто из нас ещё не брился, и Гриша выдавал себя за 1926 год, призывался с этим годом. Он был еврей. На самом деле он был старше нас лет на 8-10.

Получал и я письма. Катя писала каждую неделю. Это были простые, но тёплые письма. Она писала о гидаевских новостях, а я, оторванный от дома, соответственно, очень скучал по Гидаево. Я усердно отвечал на каждое её письмо. Из дома писала и мать, нечасто писал отец.
Поскольку наш взвод был отдельной командой и подчинялся он командиру авиабазы, наш помкомвзвода выполнял функции старшины команды, поэтому мы его так и звали «Товарищ старшина». Он же распределял нас кого куда.

Несколько слов о званиях, мы носили голубую форму, с голубыми погонами. Первые два звания «Краснофлотец» и «Старший Краснофлотец» были по-морскому, а затем следовали младший сержант – сержант – старший сержант – старшина, и так же у офицеров, не капитан третьего ранга, а майор, не контр-адмирал, а генерал-майор и так далее. В нашей команде все были рядовыми, то есть краснофлотцами. И вот в команде произошёл случай, вызвавший у всех недоумение.
Тот парень высокий, здоровый, у которого были запасные лапти, когда ехали в Ленинград, сотворил себе самострел. Дело было так. Он с двумя товарищами вернулся из караула со склада боеприпасов. И как положено после возвращения, стали чистить карабины. Этот парень, забыл, как его звать, незаметно для других загнал патрон в патронник и так же незаметно вроде нечаянно нажал на курок. Грянул выстрел, пуля прошла ниже правой ключицы, его немедленно отправили в санчасть. И очень скоро двое появились из «СМЕРШа», по горячим следам опросили ребят. Они, работники «СМЕРШа», оказывается, знали и про предыдущий случай с ним. Недели две до этого пилили и кололи дрова для бани, и тот парень нечаянно отрубил себе мизинец левой руки. Ему тогда поверили, с кем не бывает? Следствие было коротким – через несколько дней военный трибунал объявил перед нашим строем приговор – 10 лет с конфискацией имущества на родине осуждённого. О его дальнейшей судьбе, конечно, ничего не знаю, возможно, он попал в штрафную роту, а может, и сейчас здравствуют в своей Кировской области. Только тогда мы все недоумевали, что же заставило его пойти на такой шаг? Или было невыносимо – нет, ничего такого не было, было, может, нелегко, но кому было тогда легче, ведь шла война, люди это понимали и самоотверженно переносили все тяготы и лишения на фронте и в тылу.

Питались, мы хорошо. На кухне готовили на весь личный состав, но с боевых вылетов не всегда возвращались все, особенно значительными были потери воздушных стрелков. Немецкие лётчики знали про эту слабость наших «ИЛов», всегда старались в первую очередь убрать стрелка, и самолёт сзади оставался незащищённым. Поэтому в столовой, кто подходил к раздаче за добавкой, никому не отказывали. Да и лётчики, и стрелки питались по лётной норме. Это была хорошая норма по тому времени. Потом наши ребята, кто работал на кухне, всегда что-то приносили из съестного, так что говорить о недоедании в этот период грешно, наоборот, будучи в училище, мы всегда вспоминали это время. Так за днём день шло время, мы втянулись, вжились в такую обстановку, всё было нормально.

Между тем готовилось наступление и здесь, на Ленинградском фронте. В том числе и силами Ленинградского и Волховского фронтов, Балтийского флота. Конечно, мы об этом ничего не знали, не знало об этом, возможно, и командование. Но вот получено распоряжение передислоцировать наш взвод в Котлы. Это было где-то во второй половине июня. На следующий день мы в Котлах. Головченко пошёл искать командира авиабазы. Вскоре он вернулся с полковником, видимо, командиром авиабазы, нам предстояло ехать в Керстово, это в 18 км. от Котлов.
Помещения под казарму там не нашлось, пришлось разместиться в деревянном сарае, откуда-то привезли солому, и благоустройство кончилось.
Наши обязанности остались такими же, как и в Ломаках, только ужесточился распорядок дня, началось наступление, и нашим лётчикам предстояло поддерживать наступающие войска на Карельском перешейке на Выборг, не забывая и Балтийское море, где активизировались боевые действия немецких кораблей. Сейчас «Илы» делали по семь боевых вылетов за световой день, а он большой, только кончались белые ночи. Первый вылет обычно начинался в 4 часа утра, последний поздно вечером. Мы очень сильно уставали и, добравшись до кубрика, мгновенно засыпали. Утром обычным окриком нас разбудить было невозможно, поэтому старшина хватал за ногу и сильным рывком бросал в противоположную сторону, и боец на лету просыпался. Цветкову было лет 35, мужик в силе, и за эту процедуру над нами никто на него не обижался, а как же иначе разбудить? Будил он не всех, а только тех, кому в этот день надо было работать на подвозке бомб. Остальные поднимались по распорядку дня.

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

ИЛ-2 – очень выносливая машина, некоторые дотягивали до своего аэродрома, имея половину хвостового оперения, с фюзеляжами, изрешечёнными пулемётами. И в этих боях особенно значительными были потери стрелков. Теперь уже точно не помню, но мы были на одном кладбище, где были похоронены только ребята 1925-1926 годов рождения, и все они были воздушными стрелками. Иногда немецкие истребители прорвавшись к нашему аэродрому, может, были это разведчики, и тут же появлялись наши истребители, в небе завязывался воздушный бой и обычно он заканчивался тем, что немцы, потеряв один-два самолёта, улепётывали восвояси, здесь уже заметно чувствовалось наше превосходство в воздухе.

Не знаю, что я поел или попил, но только у меня начался понос, да такой, что в животе появились страшные боли. И всё это, наверное, из-за молока. Деньги у меня были, а тратить их было некуда, ни магазинов, ни военторга, а ребята узнали, что какая-то бабка торгует молоком по 30 рублей за литр. Двое из ребят, добыв посуду, отправились за молоком, и я попросил взять на мою долю пол-литра, при упоминании о молоке, что-то очень захотелось его поесть. Молоко, с пол-литра, я съел с удовольствием. Но понос. В санчасть я идти сначала отказался, но когда припекло окончательно, с кровью, я побежал в санчасть. Оказалось, что у меня дизентерия, до этого я не знал, что это такое. Оказалось, запущенная дизентерия – пренеприятнейщая штука. Меня – на машину и в госпиталь города Усть-Луга. Шесть дней не давали есть, да я и не хотел, какая уж тут еда, вместо завтрака, обеда и ужина давали по сухарю и стакану чаю. 12 дней я пробыл в госпитале. Выписавшись, на попутной машине, вернулся в свой взвод.

А здесь, во взводе, было всё по-старому, наступление продолжалось и распорядок был прежний. Ещё до госпиталя, помню, шёл по аэродрому, день был солнечный, тёплый, 2 июля, день моего рождения, исполнилось 18 лет, и сколько ещё оставалось жить, и когда кончится война? На эти вопросы ответить было невозможно, да и предполагать было трудно. Только дома, наверное, мать вспомнила, что сегодня день моего рождения.
Письма из дома я получал нередко, Катя писала регулярно, каждую неделю. Иногда присылал письма и Иван, он служил в Хабаровске, уже имея звание лейтенанта, писал, что женился, жена – студентка третьего курса мединститута. В конце июля мать, да и Катя тоже, написали, что пришла похоронка на Спиридона. Позже от его отца я узнал, что Спиридон был в Челябинске полтора месяца, и затем их направили на фронт, в это время, в июне, началось большое наступление наших войск в Белоруссии. И вот в этих боях во время наступления он и погиб. А ведь ему только в декабре исполнилось бы 18 лет!

Вот в таком темпе прошли август, сентябрь, пока продолжалось наступление. В сентябре наши войска взяли Карельский перешеек, освободили Выборг. Войска Волховского фронта наступали восточнее и севернее. Финляндия вышла из войны. А «ИЛы» продолжали свою боевую работу, по- режнему их объектом было Балтийское море и позиции немецких войск.
Механики-старослужащие рассказывали, что в 1941 году полковник Преображенский со своими однополчанами делал налёты на Берлин. Позднее, в 1950-е годы, он, генерал-полковник авиации, командовал Авиацией военно-морских сил.

В октябре пришёл приказ направить нас в военные училища, а их было три, куда направляли; в ВМАУ им. Леваневского, в ВМАУ лётчиков и ВМАТУ. И вот мы на машинах приехали в Горы Валдай – так называлось местечко, где дислоцировался в то время штаб авиации. В лесу за горизонтом уже были разбиты большие палатки, человек на 20 каждая, в них и разместили нас. А затем и из других аэродромов стали прибывать команды. Пока в штабе готовили документы по направлениям, нас привлекали на работу, какая имелась.
Прежде всего, нас переобмундировали. В экипаже нас одели в обмундирование б/у, говорили тогда, что на шесть месяцев, теперь же этот срок вышел, нам дали новое обмундирование.
Ребят стали посылать рабочими на камбуз, а большинство на подсобное хозяйство, где работы всем хватало. Нас же, четверых человек, направили делать ограду из штакетника вокруг дома командующего авиацией, им был генерал авиации Самохин М.И., он с семьёй жил в отдельном одноэтажном деревянном доме, у него были две дочери, лет 10 и 13, с ними жила и тёща командующего. Самому Самохину в то время было лет около 40.
Работали мы, конечно, с прохладцей. Закопаем пару столбиков и давай курить. Я в то время не курил. Глядя на нашу работу, на третий день Самохин не выдержал, вышел к нам и говорит: «Эх, сачки вы сачки! Я бы эту изгородь сделал один за день, а вы третий день сачка давите и ещё конца не видно. Я же командующий и заниматься этим самому мне неудобно, сами понимаете». Нам ничего не оставалось делать, было стыдно за упрёки командующего, и мы дружно заявили: «Сделаем в лучшем виде, завтра всё закончим». «Ну смотрите, был ответ», – и он ушёл в домик.

В штабе служило много девушек, все имели звание сержантов, старших сержантов – это были связистки, радистки, телефонистки, гражданских лиц не было. Каждый вечер свободные от дежурств девушки строго по форме выходили на спортивную площадку. Они говорили, что сюда часто приезжают артисты, а когда их нет, то обязательно идёт кино. А картины были все хорошие, халтурных не было.
В это время произошёл довольно необычный случай, мы долго его вспоминали, улыбались. Дело было так: в штабе получили телеграмму – в штаб приезжает нарком ВМФ – адмирал флота Кузнецов Н.Г. Рано утром к нам самым настоящим образом прибежал начальник тыла штаба, полковник – нужен срочно человек, который сможет зарезать поросёнка. Любитель, конечно, тут же нашёлся, и полковник увёл его на подсобное хозяйство. Опалённого поросёнка доставили на камбуз, и полковник лично инструктировал шеф-повара. Всё было сделано в лучшем виде, поросёнок начинён, и шеф-повар лично отнёс его в шкаф, ключ от которого у него всегда висел на пояске. А в этот день рабочими по камбузу были наши ребята, имён их я уже не помню, только помню Колю из Тулы, заговорщика этой затеи, другие бы, наверное, не посмели. Не знаю, как он сумел, но поросёнка он стащил.
Обнаруживший пропажу шеф-повар чуть не стал заикой, шутка ли, это пахнет чуть не штрафной ротой. Пришлось срочно докладывать полковнику, у того от такого доклада вид было тоже не лучше. Срочно был зарезан второй поросёнок, шеф-повар сделал с ним всё как и с первым, но уж теперь не отходил от него ни на шаг, охранял по приказу полковника, не дай бог, чтобы и этот «остыл».
А ребята сначала прятали поросёнка в лесу, а когда сменились и стемнело, принесли его в палатку. И все мы с великим удовольствием попробовали наркомовского поросёнка.

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

Первыми отправили команду в город Молотов, ВМАТУ, там тогда готовили авиатехников, с присвоением после окончания звания «лейтенант». С этой командой уехал Коля Сухарев, с которым мы ехали в Киров из Рудника. Туда же уехал наш комсорг Гриша Целникер.
Пробыли мы в Горах Валдай дней шесть-семь, и вот наступил наш черёд отправляться. Ехать нам предстояло на станцию Безенчук Куйбышевской области. Сопровождающим команду был назначен старший лейтенант Пьяных. Ехали мы пассажирским поездом до Москвы, тогда ещё не было прямых поездов «Ленинград – Куйбышев».
Приехали мы в Ленинград, город не узнать – так он изменился за эти полгода: чистый, всё подметено, пострадавшие от бомбёжек здания разобраны, на стенах ни одной надписи, предупреждающих об артобстрелах. Ленинградцы потрудились славно, это были люди, перенёсшие невиданную блокаду. Трамваи с весёлым перезвоном катились по рельсам, ходили троллейбусы и автобусы, в короткие сроки город залечивал раны от войны.

В нашей команде было человек 35, среди них были и москвичи. Эти ребята-москвичи быстро сообразили, что можно заскочить домой, пока старшой оформит билеты на Куйбышев, ведь не сразу же их ему дадут. Фамилии их я уже забыл, помню только Сашку Меньшикова, Колю Криванчикова, Лёшку Левашова. Где-то Саша Меньшиков раздобыл гитару и ещё в Ленинграде на Московском вокзале играл и пел. Запомнилась одна его песня «Ленинград мой, милый брат мой – Родина моя».
Так вот, эти ребята сообразили, что их побывка домой может и не состояться, если старшой упрётся и не отпустит, ведь документов он не может дать никаких, а сколько в городе патрулей, особенно в Москве. Тогда они сообразили, мысль была простой, что старшего надо угостить, и основательно. Но где взять водку? Всё решилось само собой. Мы разместились в вагоне, где заняли примерно треть вагона. Поехали. На более-менее больших остановках выпрыгивали из вагона, продавали шмотки и брали водку, она была дорогая, но была. В общем, наш старшой вскоре свалился. А как чуть проснётся, ему сразу же наливали снова, и он опять засыпал.
В Москве ребята-москвичи разъехались, не знаю, по разрешению или без него, а наш старшой подался к коменданту вокзала, тогда они все эти вопросы регулировали и от них зависело, когда мы уедем.
Вечером следующего дня мы уезжали в Куйбышев, при посадке не хватало несколько человек, но пока мы попали в Безенчук, все они догнали нас. История повторилась, хотя и не в таком масштабе. «Семь бед – один ответ», наш старшой снова ехал навеселе. Но, видимо, он понял, что команду с распроданным обмундированием ему не сдать, поэтому у него родился единственный и в то же время простейший план – заполучить отметку «прибыл – убыл» с соответствующими печатями, и тогда его миссия будет закончена. Так он и поступил по прибытию в Безенчук, сделав такую отметку в отделе кадров училища.
На следующее утро старшина роты, куда нас определил крепкий мужчина лет 40, выстроив нас с вещевыми мешками, стал сверять наличие обмундирования с аттестатами. Результаты были плачевными, особенно у москвичей. Была срочно создана комиссия из интендантов, те дотошно расспрашивали, как и при каких обстоятельствах произошло хищение. Было решено направить людей отыскать нашего старшого, так как кто-то из ребят брякнул, что он поехал к матери в Чкаловскую область. И им поверили. Отправили двоих, но через несколько дней те вернулись ни с чем, да они видно погуляли, посмотрели Куйбышев и вернулись. А комиссия решила утерянное обмундирование списать и вскоре старшина выдал всем недостающее обмундирование.

Безенчук – небольшая железнодорожная станция, расположенная в приволжских степях, где, кажется, никогда и ничто не росло, пылища невообразимая. При следовании в столовую от палаток наш помкомвзвода Тихомиров неизменно командовал «Запевай!», и эта пыль забивала глотки. Ближайшим городом был Чапаевск.
Накануне нашего приезда в училище прибыла команда с Черноморфлота. Но ребята были одеты в сухопутную форму и это послужило тому, что старшина Кикот за час до подъёма приходил в расположение роты и поднимал их на уборку территории, приговаривая при этом: «А балтийцы пусть поспят до подъёма».
А в это время училище начало перебазировку в Николаев, место довоенного базирования училища. Николаев был освобождён от немцев в марте 1944-го. Уже было отправлено несколько эшелонов с оборудованием.
Мы, наверное, пробыли здесь неделю с небольшим, как пришла и наша очередь – подали эшелон, где было несколько пассажирских вагонов для офицеров и членов их семей. Нам дали товарные вагоны-теплушки, привезли соломы, и мы разместились. К вагону подбегает старшина Кикот: «Ребята, помогите поймать поросёнка, один не могу загнать». Поросёнка поймали, водворили в вагон, хотя это был не его поросёнок, но нам всё равно. Старшина жил с семьёй, как и многие офицеры училища, был сверхсрочником, ещё довоенным.
Эшелон наш шёл долго, и в этот раз сумели продать тоже кое-что из обмундирования, так как на некоторых станциях стояли долго. На какой-то станции, кажется, Лиски, и я выбежал в толкучку, они были почти на каждой станции, чтобы купить что-нибудь поесть, деньги у меня были, а на сухом пайке долго не проживёшь. Подвернулась четвертинка самогона, светло-малинового цвета жидкость – решил взять, ведь до этого ни разу её не пробовал. И купил ещё кукурузник. Выпил в вагоне эту дрянь, заел кукурузником. Даже стало жалко денег, я что-то дорого заплатил, да и деньги были последними.

В Николаев мы приехали утром, там уже стояли машины, и скоро мы были на месте. Двухэтажное здание, где нам предстояло жить, стояло без окон, верхние без стёкол. Спасла опять-таки солома. Забегая вперёд, скажу: через месяц всё было застеклено, привезли двухъярусные кровати к началу занятий.
На новом месте начали со строительства тира. Котлованы копали руками. Землю носили носилками, уставали как черти. Однажды, накануне октябрьских праздников, в кубрик заходит наш помкомвзвода Тихомиров и говорит: «Желающие поработать?». Никого таковых не было, руки и ноги ныли от непривычной работы. Мы, шесть человек, лежали на полу, на соломе, с закрытыми глазами. Он отсчитал от края пять человек, а я был пятым, и скомандовал: «Встать, выходи строиться».
Вышли во двор, построились, он сказал нам: «Начальнику училища присвоили звание генерала (в начале войны он, генерал-майор Шарапов, за большие потери техники был разжалован до полковника). Снабженцы достали в колхозах вина в честь этого и наша задача – доставить десять бочек в ДНС (дом начальствующего состава) вот по этому списку. Самая большая, литров 250 – генералу, это № 1».
ДНС – четырёхэтажное здание, оно стояло рядом с продскладом, только его отделяли кусты. Катить бочки надо с наступлением темноты. И повёл нас Тихомиров на продуктовый склад – небольшое здание вроде сарая. А сюда уже бежали с чайниками писари, кладовщики и другой народ. Кладовщица, видимо, жена одного из сверхсрочников или офицеров, наливала им по 3-4 пол-литровых кружки, и они убегали. Тихомиров зашёл на склад сказать о прибытии. Как только он вышел, один из наших ребят нырнул туда и вернулся с ведром, а в нём до половины – вино. Ребята угостили сержанта, надо было, чтобы он ушёл. Вино было виноградное, слабое, градусов восемь, не больше.
Дальше прибегает из продчасти писарь и говорит кладовщице, что её вызывает начпрод. Кладовщица вместо того, чтобы закрыть склад на замок, говорит своей дочери, которой было не более 16 лет: «Стой здесь в дверях, не пускай дяденек». Как только она ушла, один из наших, балагур, стал отвлекать девочку, расспрашивая, где её папа, сильно ли ругается мама, в общем, увлёк её из дверей, а мы забежали на склад, там были открыты две бочки, висели два черпака, и приложились по два-три раза, сменили отвлекающего, и тот тоже сумел выпить две кружки. Тут вернулась кладовщица.
Начало смеркаться. Мы для пробы решили с генеральской бочки. Откатив её в кусты, поставили на-попа, сдули пыль, открыли пробку и, как поросята, все пять рыл припали к вину. Потом ещё раз или два открывали пробку. Сколько времени это продолжалось, не помню, но вскоре мы опьянели, а кто-то из наших ещё крикнул проходящим невдалеке двум курсантам «Эй, ребята, сюда, вино». Пришёл Тихомиров, нас отвели в столовую, ведь мы были голодные.
Проснулись мы в разных местах – кто в коридоре, кто на лестнице. На утреннем построении старшина Кикот, назвав фамилии провинившихся, скомандовал «Два шага вперёд! От имени комбата объявляю по пять нарядов вне очереди». И впредь он все взыскания объявлял от имени комбата. Наряды – самое действенное взыскание. По дисциплинарному уставу наряды полагалось отрабатывать после отбоя, хоть до утра, в этом была соль наказания. Все пять вечеров мы мыли полы, лестницы, гальюны. Обижаться не приходилось, виноваты.
Вскоре выяснилось, что кто-то из ребят при следовании из Безенчука толкнул кое-что из обмундирования. Комиссий никаких на этот раз не было, старшина-то ехал в нашем вагоне. Кикот сумел сактировать недостающие, ребятам опять было выдано новое обмундирование.

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

Вскоре я схлопотал опять один наряд вне очереди. Прошёл слух, что будут пускать в город в увольнение, а бляхи на ремнях у всех были чёрными, и кто-то из ребят достал азотную кислоту и давай ею травить краску. Я протёр несколько раз бляху, краска вся отошла, но – боже мой! – бляха осталась в руках, а ремень отвалился. Надо было снять бляху с ремня и отдельно её очищать, а я не догадался. За это мне объявили наряд и выдали новый ремень. Я безропотно исполнил наряд в тот же вечер.
Пока не начались занятия, мы занимались разными хозяйственными делами. Ходили в караул дневальными по роте, на камбуз. Каждое утро к Кикоту являлись завскладом и просили людей на работу. Тогда ходила шутка: дайте мне одну лошадь или трёх курсантов. На продсклад мне не пришлось попасть – Кикот знал, кого туда послать, – тех, кто может во время работы стащить что-либо из съестного. А к концу дня, дожидаясь возвращения в роту ребят из продсклада, он обычно конфисковывал у них шпик или мясо, а чаще трёхлитровую банку маргарина. Но за это он никогда не наказывал, а наоборот, этих же ребят посылал на второй день на продсклад. Говорили, что от этого перепадало и комбату Кошелеву, да и что тут удивительного, у них были семьи, а жизнь в тыловых частях была тяжёлой, люди недоедали, жили впроголодь. Я же обычно попадал в караул и на хозсклад, таскать ящики с мылом, краской, или на камбуз.
Там пытались вначале досыта поесть, а потом уже чистили картошку, мыли посуду, бочки и так далее. Но шли на камбуз с удовольствием – хотелось жрать. Вот здесь-то мы вспомнили и Ломахи, и Керстово, где думать о еде не приходилось. Вместо жиров во второе блюдо вливали ложку масла – это было растоплённое американское авиационное масло, наши врачи признавали, что если его прокипятить, то можно употреблять в пищу, американцы же направляли нам его на смазку авиационных моторов.
Видимо, если есть понемногу, то масло было не вредным, но мы, набросившись с голоду, старались как можно больше его налить. К вечеру после смены на камбузе обычно начинался понос, и после этого на масло не могли смотреть глаза, тошнило.

Ещё запомнился случай, который произошёл со мной в карауле. Я охранял катер, стоявший в лимане у берега. Но уже с неделю, как ударили морозы и лиман покрылся льдом, который держал даже человека. Пост не снимали, хотя увезти катер уже было невозможным, он вмёрз в лёд.
Привёл меня разводящий на пост. Когда мы подошли, часовой сидел в кабине катера. Что охранять, когда знаешь, что ничего никто не украдёт. Нам давали тулупы, так как было холодно. Я залез в кабину, карабин в угол и спиной его закрыл, чтобы проверяющий не смог его вытащить, а случаи такие были, и как-то незаметно уснул. Когда есть что охранять – не уснёшь, а тут – полное спокойствие!
Снится мне сон, такой, знаете, приятный, блаженство. Сколько я спал, не знаю – час, полтора, а может, и больше, только что-то тревожное ударило мне в мозги, и я проснулся. Проснулся, а шевельнуть рукой и ногой не могу, даже шею не могу повернуть. И сразу по телу – ток, я замерзаю. Мозг сработал лихорадочно. С чего начать? Минут через десять уже начал двигать шеей. Но как оживить руки и ноги? Всё же постепенно я расшевелился, чувствую, что это борьба за жизнь и сколько на это времени ушло, не знаю. Вылез из катера и сначала тихим шагом, потом быстрее – на камбуз. Рассказал ребятам, что к чему, и они мне большую кружку горячего чая дали, вроде начал отогреваться, хотя внутри всё ещё был холод, трясло, потом дали каши, я отошёл. На утро – температура, я прямо из караула – в санчасть, там я провалялся 12 дней. И вот вывод: замерзать – оказывается, самая лёгкая смерть, даже с приятными сновидениями.

В начале декабря начались занятия, к этому времени все классы были оборудованы. Поскольку я учился на воздушного стрелка-радиста, то основной удар делался на связь: матчасть радиостанций, приём на слух и тренировка на ключе передачи азбуки Морзе. Больше всего времени уделялось на приём и передачу на ключе – это достигалось тренировкой. Много внимания уделялось матчасти оружия, например, пулемёт ШКАС мы через два месяца собирали с завязанными глазами. На стрельбах в тире патронов не жалели. К весне я уже из 10 патронов попадал тремя, а то и четырьмя – в этом был смысл тренировок. А ведь ШКАС – пулемёт скорострельный, в минуту 1800 выстрелов.
Хуже и труднее всего мне давались занятия по физкультуре, на турнике я висел как сосиска, подтянуться мог два-три раза, не больше. А в спортзале, где стояли брусья и козлы, было ещё хуже: мои «богатырские» плечи проваливались между брусьями, а козлы оказались очень высокими. В спортзал часто заходил полковник Борщёв – зам. начальника училища по строевой части. Это был громадный мужик с большими ручищами, один глаз у него стеклянный, глаз он потерял на фронте. Для меня его приход был сущим горем: подбежишь к козлу, подпрыгнешь, а он в это время со всей силой толкнёт в спину, отчего летишь до самой стены. К счастью, таких, как я, было большинство. И уже позднее, в конце июня, он приходил на берег лимана, где проходили занятия по физподготовке. «Почему не все плавают?» – был его обычный вопрос. «Эти не умеют плавать», – следовал ответ. В таких случаях двое брали за руки и ноги не умеющего плавать и по команде Борщёва прямо в робе кидали под обрыв. «Ничего, научатся», – обычно ухмылялся подполковник. Не раз я пробовал такую водичку. И пока досыта её не нахлебаешься – ведь не вытащат, черти!

Наш начальник училища генерал Шарапов был сущий зверь. Если идёшь по территории и навстречу генерал, все останавливались, вставали, руку к бескозырке и глазами провожали начальство. И как не вспомнишь Самохина – командующего авиации Балтфлота, тот и по должности выше, и по званию генерал-лейтенант, а вёл себя с подчинёнными, даже с краснофлотцами и сержантами, не повышая голоса. Откуда же такая спесь у наших командиров? Вот два генерала – два совершенно разных человека.
Ещё в Ломаках, помню, старослужащие – технари, механики, мотористы, оружейники рассказывали, что был такой начальник штаба авиации НКВМФ генерал-полковник авиации Ермаченков, так тот при приезде в полк или дивизию обязательно разжалует несколько человек, особенно доставалось технарям, хотя причины были пустяковые. Не так поприветствовал, не так отрапортовал.
Дело дошло до Сталина, и Ерманченков был разжалован до рядового. Иосиф Виссарионович не любил шутить. Правда, этот же приём применил и губошлёп Хрущёв в 1955 году к адмиралу флота Кузнецову Н.Г., всю войну бывшему наркомом ВМФ. И только в 1989 году справедливость была восстановлена – Кузнецову посмертно было восстановлено его прежнее звание Адмирала Флота.
Учёба продолжалась. Будни курсантской жизни были самыми что ни на есть обыкновенными. Только вот запомнился ещё один случай: шли занятия по физподготовке, и подъезжает «Пикап», майор просит у преподавателя трёх курсантов, объяснив суть дела. Двое ребят и я садимся в машину и едем на берег лимана в сторону элеватора. Поджидавший нас катер доставил нас на баржу – картина перед глазами встала нерадостная: на тренировочном полёте разбился ПЕ-2 и на барже было то, что удалось поднять со дна: один мотор, куски искорёженного дюраля, два трупа в комбинезонах. Когда стали брать первого, чтобы положить его на простынь и завернуть, отвалилась нога, а в комбинезоне были кости, наверное, ни одной целой, и мясо тоже было, со вторым то же – кости и мясо, кости размозжены, лица нет. Тяжёлое впечатление. Трупы мы привезли в санчасть – моргов в войсковых частях нет.

А жизнь в Гидаево тоже шла своим чередом, мужиков селе почти не осталось, одни бабы да пацаны, они и тянули всю работу. Отец Спиридона, вернувшийся домой после ранения в 1943 году, был не работник – калека, когда он дышал, на животе вздувался огромный пузырь, после ранения в живот он еле ходил, какой уж из него работник.
С питанием в селе стало совсем плохо, на трудодень давали по 200 г зерна – ржи или ячменя, хлеб пекли в каждом доме, в него добавляли картошку, а ячмень, просушив его на печи, толкли в ступе и получалась перловка, крупа эта шла и на кашу и на первое, на суп. Всех спасала картошка, её по-прежнему выдавали на трудодни, да и каждый двор имел приусадебный участок 25 соток с постройками, где, кроме картошки, сажали капусту, лук, морковь, брюкву, всего понемногу, только для себя. В нашей округе не было рынка, ну и купить, и продать ничего было нельзя. С осени старались запастись грибов, груздей и волнушек, их солили, поэтому с картошкой они были основной пищей.
Дед стал плохо видеть, на охоту уже не ходил. Под сенокос колхоз не выделял ни сотки колхозникам, поэтому косили где придётся, на реках, на ручьях. Бывая на реке, дед всегда ставил жерлицы на самолов, поэтому возвращался с пятью-семью щуками, а зимой ставил морды – тоже приносил рыбу.
И вообще со здоровьем у деда стало совсем неважно. А ведь до этого за всю жизнь он только воспалением лёгких переболел шесть раз, а тут ещё удар: отца посадили на десять лет. Работал он начальником лесопункта на Усть-Порыше. На участок приехал участковый милиционер Поздеев, сам он из Бартово, жил недалеко от Марии Илларионовны. Видимо, они выпили, и прилично, иначе бы такого не случилось. Рассказываю это так, как мне рассказывали. Заходит молодая женщина, Поздеев на неё: «Что тебе нужно?» Отец: «Какое твоё дело?» Шире – дале, разгорелся спор. Видимо, отец с ней был связан. Поздеев вытаскивает револьвер. И как он оказался у отца, не знаю, только он из него в упор выстрелил в Поздеева два раза, и тот замертво упал. А случилось это в марте 1945-го, я уже год служил в армии, в это время был в училище. Перед тем, как получить это известие от матери, вижу я сон: сидим мы в столовой, обедаем, потом – обычная команда: «Встать, надеть головные уборы! Выходи строиться». Я за бескозыркой, которая лежала рядом, – её нет. Когда все встали, смотрю, валяется какая-то старая бескозырка в другом конце стола, вернее под столом, а моя была почти новая. Взял её. А тут вскорости письмо от матери. С тех пор я верю в сны, даже стал немного набожным. А отец просидел полных девять лет, в Каргале (Караганда), и пришёл домой весной 1954 года совсем лысым и седым, постаревшим. А дед после суда сказал: «Да, Петька унёс десять лет моей жизни».

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

Победа
Шёл штурм Берлина. Как и вся страна, мы внимательно слушали сводки Совинформбюро – вечером после занятий мы прилипали к тарелке- репродуктору, висевшему у нас в кубрике на колонне. Чувствовалось, что приходит конец войне.
И вот Берлин пал. 8 мая уже ближе к полуночи сообщили: в два часа будет передано важное правительственное сообщение. Тут мы уже больше не уснули. И вот оно сообщение: фашистская Германия капитулировала.
Через несколько минут началась стрельба – это офицеры салютовали в честь Победы. Быстро одевшись, мы выскочили из кубрика. Через несколько минут появился начальник политотдела училища, полковник. Сказав несколько слов перед строем, он даёт команду командиру учебного батальона: «Разрешаю всех отпустить в город, кроме несущих службу в карауле и в ротах». Позавтракав, мы все получили увольнительные.
Мы направились в город, но денег ни у кого не было. И мы втроём, не помню уже фамилии ребят, решили сначала пойти на рынок, а это было по пути, а уж потом в город.
Народ ликовал. Едва мы зашли на рынок, как с разных мест послышались приглашения: «Ребята, матросики, зайдите, угощайтесь в честь такого дня!», и нам наливали по стакану виноградного вина. И прошло не больше часа, как мы наугощались, а помнили, что надо возвращаться в училище. Давали нам и закуску, закусили мы хорошо, поэтому есть в этот день не хотелось. Надо сказать, начальством было предусмотрено – никого в этот день не забирать и поэтому в городе не было ни одного патруля, хотя в любой день патрулей было множество и придирались по любому поводу-пустяку. К вечеру в роту стали возвращаться ребята, многие сильно подвыпившие, но наказаний, конечно, в этот день никаких не было. Вот так мы встретили День Победы, первый мирный день после войны.

Николаев – исключительно зелёный город, но весь одноэтажный, каждый дом в сплошной зелени, сады, сады… Всё утопает в зелени. Единственная улица в городе с двух- и трёхэтажными зданиями – улица Советская, асфальтированная, на ней расположены все учреждения: обком партии, облисполком и другие – город областной. Улица Советская недлинная, километра полтора, не больше. Одним концом она упирается в площадь, то же имеющую название Советской. Площадь довольно просторная, на праздники на ней проходили военные парады и демонстрации трудящихся.
Были и мы 1 мая на параде. На трибуне – областное руководство, в середине – наш генерал Шарапов во всём блеске, он приветствует проходящих мимо курсантов, мы в ответ дружно орём «Ура». После нас проходят армейские части, а следом за ними – демонстранты.
Как и везде, нас перед парадом сильно муштровали, и мы проходили чётко и слаженно. На окраине города, на берегу лимана был расположен судостроительный завод имени Марти – это был старейший, очень большой завод союзного значения. Несколько раз мы бывали в краеведческом музее, для меня там было всё интересно, все эти древние греческие поселения, разная утварь, чучела, даже крокодилов, интересные рассказы экскурсоводов о раскопках, об истории возникновения первых поселений – всё наводило на воспоминания о далёком прошлом, об античном мире, я и в школе любил уроки по древней истории.

Половину июня мы ещё проучились, наш теоретический курс подошёл к концу, предстояло направление в эскадрилью на практические полёты. И тут пришёл приказ: сократить ввиду окончания войны количество курсантов на 50%. Сначала спросили, есть ли добровольцы, а потом просто составили списки, объявили их перед строем и стали направлять по частям для прохождения дальнейшей службы. Я попал в город Таганрог, 3-е ВМАУ, здесь готовили лётчиков и воздушных стрелков на ИЛ-2, а к концу войны появились ИЛ-10, короче говоря, на штурмовики ИЛы.
Попали мы в учебную роту, нас зачислили курсантами, начали заниматься. Командиром роты был чудаковатый хохол Чечуй. Обычным его выражением перед строем было провинившемуся: «Клинком отрублю голову», и при этом выражении мы улыбались. А у старшины роты, как и у многих старшин, было любимое наказание, как раз соответствующее его правам – наряды вне очереди. И все курсанты знали, что значит «От товарища Сталина до товарища Ворошилова» – это означало помыть пол в коридоре, в одном в конце которого висел портрет Сталина, а в другом – Ворошилова. Коридор был длиннющим, так что работы хватало на полных два часа.
Но через месяц и здесь повторилось николаевская история – сокращение курсантов наполовину. Нас всех стали направлять по частям. Меня направили в роту связи этого же училища.

И вот я в роте связи, сюда же попали ещё пять человек из николаевцев, в том числе и Сашка Мишин, он учился в Херсоне, отделении ВМАУ имени Леваневского на штурмана, до этого с ним мы не были знакомы. Все учебные полёты обслуживали передвижные радиостанции, их начальниками были сверхсрочники, стационарную радиостанцию – радисты срочной службы, в роте было много девушек-военнослужащих. Хотя штат был укомплектован, но нас направили сюда, видимо, думали о предстоящей демобилизации девушек и солдат старших возрастов, но это случилось только в конце 1946 года. Правда, Сашку Мишина определили аккумуляторщиком, остальным пришлось таскать катушки, устанавливать телефоны при обслуживании полётов. Сашка успел до армии после 7 класса окончить два курса электромеханического техникума, теперь он заряжал аккумуляторы. Скоро мы с ним подружились, я часто бывал у него в зарядной, помогал ему, поэтому моя роба всегда была в мелких дырочках, как прострелянная дробью. Сашка же работал в комбинезоне и резиновом фартуке.
Так пошла наша служба. Наступил 1946 год. Летом – засуха. Солнце жжёт невыносимо, и ни одного дождика. Кукуруза поднялась сантиметров на 25-30, а потом засохла. Год был очень голодным. Это засуха коснулась даже Гидаево, что бывает очень и очень редко. Когда я был в отпуске в 1947 году, мать рассказывала, как они, все женщины села, с иконами выходили в поле, молились, просили бога послать им дождя.
В городе в связи с трудностями расцвёл бандитизм, всем офицерам выдали личное оружие. Ходили разные слухи, говорили что-то о «Чёрной кошке», разбоя и ограблений хватало.

29 января 1946 года умер дед. Телеграмму мне не дали, и я узнал об этом, получив письмо от матери. Время было холодное, дед пошёл на Порыш ставить морды, чтобы поймать рыбы. А когда пробивал лёд, видимо, вспотел и простыл. И слёг. До дома всё же дошел, а это 8 км. Крупозное воспаление лёгких, это на его счету было уже восьмое. Лекарств в селе не было, пенициллин только появлялся и стоил очень дорого, да и в селе его не купить. Деда спасти не удалось.
После того, как посадили отца, я некоторым ребятам говорил, что рос и воспитывался я у деда с бабкой, видимо, об этом знал и командир роты.
Я написал рапорт на отпуск, хотя и не надеялся, что его дадут. Солдат (по званию матрос) я был исправный, замечаний по службе не имел, и мне разрешили отпуск на 10 суток без дороги (на дорогу добавляет писарь при оформлении документов в зависимости от расстояния). Командир роты объявил мне об этом и сказал: «Можешь оформляться». А оформляться надо в штабе училища, это в центре города, на центральной улице Чехова. Оформившись и получив продаттестат, приехал на станцию. Поезд на станцию Марцево только что ушёл, а идти пешком 4 километра не хотелось. Станция Таганрог – тупик, а Марцево – узловая станция, через неё идут и останавливаются все поезда с Ростова и Кавказа. Смотрю – формируют состав на Марцево. Я взобрался на первую от паровоза платформу, не важно, что зима, ехать-то на открытой платформе всего четыре километра, это 10 минут езды. Вот паровоз стал набирать пары, и как дыхнет – столб искр вылетел из трубы, и меня ими обдало, ветер дул назад, в сторону платформы. Я присел, гарью обдало лицо и, главное, глаза, я ничего не вижу. Кое-как я добрался до Марцево, пошёл в медпункт, глаза мне промыли, но, видимо, на скорую руку.

35 лет у меня на правом глазу, на зрачке сидела мелкая окалина, все эти годы я не мог смотреть на солнечный свет – глаз слезился. Мне бы, дураку, обратиться к врачу, я уже про этот случай забыл давно, но когда на правом глазу стала расти катаракта, врач сказал, что была на глазу какая-то травма, тут я и вспомнил. Вспомним, но было уже поздно. Через три года глаз уже не видел совсем. А тут, как назло, наша городская больница стала переезжать в старый хирургический корпус горбольницы, а там задумали ремонт, которого не было 30 лет. А ремонт поручили делать шефу – тепловозостроительному заводу, а как работают шефы, хорошо известно всем. Ремонт завода затянулся на целый год. А тут и второй глаз заволокло плёнкой. И дали мне вторую группу инвалидности. А операцию первую сделали только в феврале 1985 года, а через девять месяцев, в ноябре, и вторую операцию, на левом глазу. Через год вторую группу заменили на третью – пожизненную.

А теперь продолжу, как ехал дальше. До Москвы доехал хорошо, там закомпостировал билет и доехал до станции Яр, приехали туда где-то утром, а поезд на Верхнекамскую идёт ночью. И в голову опять дурная мысль – поеду на паровозе. Пошёл, что-то наврал и договорился. Кто не ездил в кабине паровоза, тот не знает, какая там грязь, всё пропитано сажей, да какой-то жирной, маслянистой. На кого я был похож, когда приехал на Верхнекамскую, одни белки глаз сверкали! Боже мой, какой дурень! Ну куда я спешил? Ведь деда уже давно похоронили, и зачем мне нужны были эти часы, пусть сутки! Скорее повидать Гидаево? Вот сейчас вспоминаешь и думаешь – ну до чего же был дурной. На Верхнекамской получил сухой паёк и махорку и уж дальше-то добрался без приключений.
Дни дома пролетели быстро, к концу кончилась махорка, бабушка принесла с чердака венок самосада. До чего же вонючий был самосад!
А я курил месяц с небольшим, закурил где-то после Нового года, но к этому времени всё равно втянулся, тянуло на курево. Курить стал тоже по- дурости, глядя на других.
Дальше служба моя продолжилась обычным порядком. В следующем, 1947 году меня направили в Марцево, обеспечивать телефонной связью пункты второго учебного полка. Здесь нас от роты было всего четыре человека, старший – Лёшка Левашов, с одной лычкой. Здесь была ещё и передвижная радиостанция, но её начальник, старшина Головченко, был сверхсрочником и жил где-то в городе на квартире. Жизнь была, конечно, вольная в смысле дисциплины. Обедали мы перед курсантами, их приводили, как и положено, строем. А мы брали обед и сразу ужин, чтобы почувствовать, что поел – тыловой паёк был плохой, есть хотелось всегда. А на ужин что придётся – или свеклу отварим, или кукурузу.

Однажды произошёл нелепый случай. Как обычно, я пробежал с катушкой по аэродрому – протянул провод, присоединил аппарат и звоню на коммутатор, проверить слышимость. А в это время надвигалась гроза. Руководитель полётов майор Жарков нервничает, начинать полёты или не начинать, вот-вот разразится гроза, ждёт указаний начальства. И в это время, как я проверил слышимость, встречный звонок, телефонистка сразу же соединяется с нами. «Кто говорит?», – слышу в трубке. «Еропкин на проводе», – отвечаю. А в это время как раз шла кинокартина «Близнецы», и эти слова из той картины. «Дайте руководителя полётов», – опять слышу в трубке. «Товарищ майор, вас к телефону», – подзываю руководителя полётов. «С кем сейчас говорил?» – спрашивает меня майор. «С телефонисткой, – отвечаю, проверял связь». «Так вот, начальник училища объявляет тебе трое суток ареста, надо знать, с кем говорить». Это была моя первая гауптвахта, правда, на губу я не попал, меня же надо было кем-то заменить. А полёты в этот день начальник штаба отменил.
Летом вышел строгий указ о хищении соцсобственности. Мы до этого лазили по ночам на бахчу, даже один раз старшина Головченко, я ел только дыни, они небольшие, но зато тают во рту. Старшина больше с нами не ходил ни разу, да и правильно сделал. После этого указа и мы перестали, лучше уж молодую кукурузу или даже свёклу. А ребята из караула из роты охраны погорели. Оставив в караульном помещении бодрствующего, они всем составом попали на бахчу, ползли по ней. Но сторож их всё же заметил и позвонил коменданту училища – видимо, об этом был уговор. Тот приехал с солдатами, все были задержаны и отправлены на гауптвахту. Через несколько дней суд: начальнику караула – 12 лет, разводящему – 10, караульцам – по 8 лет. Тогда много народа по стране пострадало, особенно в колхозах и совхозах.
Не дай бог, если колхозницу, идущую с работы с гумна, поймают с двумя-тремя килограммами зерна, статья обеспечена на пять лет. В колхозах всё зерно отбирали, даже если выполнен план по хлебозаготовкам – сдавай в счёт перевыполнения. А в газетах, особенно в «Правде», печатались победные рапорта «Вождю всех народов товарищу Сталину». Тяжёлый был год.

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

В Марцево, между прочим, в аэродромно-строительной роте служили Санин, Рябов, Ростов, Муравых, Кулаков, Румянцев, но в то время я их не знал. Познакомились с ними только в Щурове. Основной состав роты был направлен в Щурово на строительство нового военного склада.
Осенью Сашке Мишину сделали операцию аппендицита.
В октябре приказ – расформировать училище, но видимо не потому, что горсовет требовал освободить городскую больницу, которую занимало училище, а потому что уже не надо было готовить столько лётчиков и стрелков, из армии шла демобилизация старших возрастов и время было уже мирное. Из Марцево мы перебрались в роту. Стали понемногу разъезжаться, кто куда, разные службы, офицеры, сверхсрочники. Но связисты уходят последними. В подвале под нашей ротой всё время находился продсклад, и вот его перевели на центральный аэродром, где ещё находилось много подразделений. Это мы скоро почувствовали, как говорится, на собственной шкуре.
Голодные крысы поднялись наверх, в наш кубрик, и как только погаснет свет, слышим то один, то другой вскрик – крысы кусали спящих ребят в мочку уха или в губы. Вскоре все, кто спал на нижнем ярусе, ходили с метками, спасу от крыс не было. Мы поймали крысу, окунули её в бензин, подожгли, пробежав метров пять-шесть, она упала и обгорела. Обгоревшую, мы положили её у одной из нор. Но на крыс это не подействовало.
Как-то в роте дежурным был старшина Головченко. Он решил немного отдохнуть и прилёг, не раздеваясь, на нижнюю койку. Через некоторое время крик: «Меня кто-то ударил, смотрите на губе – кровь». Мы все вскочили и стали наперебой показывать свои укусы, насилу убедили старшину. А своему начальству мы ничего не говорили, ведь, чего доброго, ещё назначат по 40 уколов от столбняка.
На вахты никто из ребят уже не ходил, работали только радиостанция и телеграф, и мы целыми днями были свободными. В таких случаях человек ищет выход от безделья. И выход скоро нашёлся – карты.
Офицерам и сверхсрочникам в это время было не до нас, они люди семейные, упаковывали свои вещи, готовились к переезду к новому месту службы, ждали назначения. В роте оставался только один младший сержант, он водил нас в столовую, оставался старшим в роте. Но поскольку дежурный по гарнизону заходил обычно только раз за ночь, то скоро мы приспособились: разбирали постель и в кальсонах (трусов тогда в армии не давали) и тельняшках начинали играть в очко. У кого не было денег, на кон шло обмундирование, но в основном играли на деньги. Сашка Мишин в карты не играл, он был у меня кассиром, сидел с шапкой, считал деньги и ставил их на кон. Мне везло, я почти никогда не проигрывал. По сигналу дневального мы мгновенно прыгали под одеяло и притворялись спящими. И так продолжалось до самого нашего отъезда из Таганрога.

На выигрыш мы с Сашкой шли в город в увольнение. Уже появлялись коммерческие магазины и можно было купить всё – и выпить, и поесть. Заодно зайти и на рынок, толкнуть выигранные шмотки. Таганрог – город спекулянтов. Там почти около каждого частного дома стоит столик и что-то продают – абрикосы, жердели, яблоки и разные безделушки. А на рынке чего только нет, там можно купить даже старые кальсоны, если новые продал. Мы там покупали бронзовый порошок, разводили его в эмалите (авиаклее) и на ленточках для бескозырок писали, кому что нравится, лент тоже было навалом, не надо ходить в военторг.
В городе, на трамваях вдруг перестали сдавать сдачу, пропала мелочь. Мы всегда ездили без билетов и с нас их не требовали. Оказывается, таганрогский народ – ушлый, больше чем за две недели они знали о предстоящей реформе и о том, что мелочь не будет обмениваться и останется в силе. В городе началась паника – скупали всё подряд. Заходит старуха в магазин и берёт десять опасных бритв, больше покупать нечего. Для чего ей бритвы, она знает – чтобы потом их продать на рынке.
Сашка узнал, что есть два места в Москву – на новое место службы. Сам он москвич, жил Новогирееве, по Горьковской железной дороге, теперь это город в Перовском районе. Я был раз у его родителей в марте 1947 года, когда ехал в очередной отпуск, был жив ещё его отец, летом того года он умер. Его отец в Первую мировую войну попал в плен, который отбывал в Югославии, там и женился, так что его мать была югославкой, кажется сербкой. Это были хорошие, приветливые, доброжелательные старики.
Да, об отпусках. Наш срок службы был четыре года, а конца ещё не было видно, тем более что с осени 1944-го до 1946 года не было совсем призыва, но в 1946 году вышел приказ № 1, по которому за каждый год, начиная с третьего года службы, полагался очередной отпуск на 30 суток без дороги. И вот в первый очередной отпуск я попал в марте 1947-го.
Сашка стал агитировать меня поехать в Москву, мол, будем ходить в увольнение к нему домой, иногда даже можем переодеваться в гражданскую одежду. Для меня же Москва тогда ничего не значила. В Москву, так в Москву. Направляли ещё в Ригу, Новгород-Волынский, Николаев. Между прочим, Сашка Шафиков, башкир из Бугульмы, попал в Ригу, а через полгода ему кто-то из местных националистов прострелил ногу, да так, что ему её ампутировали, так что он возвратился домой инвалидом без ноги.

Пошли мы с Сашкой к капитану Павлову, командиру роты, говорил в основном Сашка, а поскольку солдаты мы были исправными, командир согласился и дал добро.
О хорошем ко мне отношении говорит один случай. В апреле того года полётов почему-то не было, я был в роте. Павлов вызывает меня и говорит: «Морозов, есть личная просьба. Надо привезти рыбы, поедет старшина, и ты с ним, он расплатится спиртом, а твоё дело везти рыбу, в час надо быть на переезде у котельного завода, он знает куда ехать, был там не раз». В общем, километров 15 мы ехали вверх по Ингульцу, затем переплыли на тот берег и по нему шли в обратную сторону километра два. Приехали в рыболовецкую бригаду. Бригадир – инвалид без ноги. Попробовали спирт, он взял деньги и нас загрузили рыбой. В мой мешок положили килограмм 30. А какая рыба? Лещи, килограммов по пять-шесть, их называют там чебаками, и судаки метровой длины, по-ихнему – сула.
В квартиру к капитану я попал около двух часов дня. Его жена сразу меня посадила за стол, налила первое, второе, какую-то закуску, дала бутылку спирта и пачку «Кремля». Эти папиросы стоили 25 рублей. Выпил я изрядно, наелся до отвала, закурил «Кремль» и поехал в роту. Угостив ребят папиросами, лёг спать.
Скоро нам выдали документы, и мы с Сашкой отправились в Москву. Заходим в дом Сашки, мать от радости засуетилась. В это время по радио передали постановление о денежной реформе, отмене карточной системы и о новых ценах на продовольственные и промышленные товары. Было это 15 декабря 1947 года. У нас с Сашкой на двоих денег оказалось 6 рублей, решили выпить по кружке пива. Куда там! В магазинах пустые полки, ничего нет.

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

На второй день в магазинах было всего полно и всё без карточек, бери что хочешь. В этот день мы пошли в часть. Это был центральный авиационно-технический склад № 2031, располагался он на Хорошёвском шоссе, Ново-магистральный проезд, напротив центрального аэродрома. Тут через несколько дней из Таганрога подъехали ещё ребята, правда из других рот, мы опять организовали игру в карты, на сигареты, которые нам давали. Но через несколько дней нас разоблачили, дали взбучку и надолго отбили охоту к этому занятию.
А мне досталось ещё и от парторга. В октябре меня приняли кандидатом в члены КПСС. Наш парторг Казаков ходил за мной из месяца в месяц, сам дал рекомендацию, нашёл другую, а третью дало бюро ВЛКСМ.
Вскоре нам сделали медкомиссию, непонятно для чего. Сашка заявил, что октябре ему делали операцию и что боли он ощущает до сих пор. На этом вроде бы всё закончилось. Мы с Сашкой сумели несколько раз побывать в увольнении у него дома. Его мать не могла нарадоваться, что Саша служит рядом, часто бывает дома. Но, как писал Некрасов, «недолги были радости». Оказывается, Саше комиссия дала нестроевую и его отправили для дальнейшей службы в Советск Калининградской области. Это было уже далеко от дома.
В августе, приехав в отпуск, он пришёл ко мне в часть. А я уже знал, что бывший наш начальник связи училища подполковник Авилов сейчас служил на Береговой начальником связи штаба авиации ВМФ.
На следующий день мы решили с ним идти к Авилову. На проходной в штаб, понятно, часовой, мы в форме, и он разрешил нам позвонить ему. Авилов знал нас хорошо, и он дал указание часовому пропустить нас. Может быть, ему вспомнился случай, произошедший в Таганроге на центральном аэродроме, от которого моя фамилия прочно засела в его голове.
Сидели мы около кубрика в курилке, среди нас и Авилов. Вместе с нами даже за углом отправлялся. Однажды говорит мне: «Морозов, ты же болен, оправляешься кровью. Доложи старшине, чтобы завтра же тебя направил в санчасть в штаб училища». Я ответил, что здоров, что это у меня иногда бывает. «Пусть доложит мне об исполнении», – сказал Авилов. Не мог же я ему сказать, что накануне вечером мы съели на четверых двухведёрный бачок красной свёклы, – есть хотелось, а кукурузу к этому времени колхозы уже убрали. Я доложил старшине, объяснил, что к чему, а он через день доложил Авилову, что в санчасти я был и принёс заключение, что здоров.

Авилов принял нас приветливо, поздоровался за руку. Потом говорили о Таганроге, не лезть же нам сразу с просьбой, потом он спрашивает: «Вы ко мне, наверное, по какому-нибудь делу»? Мы объяснили, что к чему, суть нашей просьбы. «Ну, эта просьба простая, ребята, конечно, помогу, – ответил он, – а пока отдыхай в отпуске». Отгуляв отпуск, Саша уехал в Советск, а через месяц вернулся в Москву с назначением на Измайловский аэродром, входящий в систему авиации ВМФ.
Так началась наша служба в Москве. Все мы были зачислены в роту охраны, несли караульную и внутреннюю службу. Нас часто отпускали в увольнение, кто не занят по службе, а в выходные дни тех, кто был свободным, возили в Серебряный Бор, давали автомашину. Я любил ходить в театры, особенно в театр сатиры.
В мае нас, несколько человек отправили в Щурово. Здесь шло интенсивное строительство нового авиационного склада взамен московского № 2031. Командовал строительством назначенный начальником нового склада № 2425 подполковник Деменков, то есть он был командиром части. Здоровый, могучий мужик, он в одиночку заносил конец громадного швеллера или двухтавровой балки там, где четверо солдат кряхтели и не могли даже сдвинуть с места. Строили хранилище, кирпичный ангар, гараж, котельную. Строителей нагнали много. А московский склад пока продолжал функционировать. За год до этого было решение Моссовета вынести из города подобные части на расстояние не менее 100 км от Москвы. И вот было выбрано Щурово, где отвели землю под строительство.
А ребята из роты охраны, а здесь был взвод, жили на металлострое, здесь было два барака, один ответили под кубрик, второй под клуб. И жили здесь ребята вольготно: каждый вечер танцы, на них девчонки валили валом – и увольнительных никаких не надо. Всем этим ворочал старшина Северинов со своими негласными помощниками Задорожным и Зыкиным. Отлично плясал чечётку Иван Глебов. Много щуровских да и голутвинских девчонок нашли себе женихов, через год-полтора начались свадьбы.

Через месяц капитан Кменев отозвал нас обратно в Москву, видимо, там не хватало народа, ведь кроме службы надо было помогать выгружать вагоны, склад-то функционировал.
Я знал, что в Москве служит Иван Павлович Ершов, знал его адрес. С Иваном мы учились в одном классе, хотя он был старше меня на два года, так как семилетка открылась селе только в 1938 году. Когда учились в 6-7 классах, я часто бывал у него дома. У них была хорошая, честная, дружная семья. Его отец Павел Спиридонович был хромым. Большую часть жизни проработал сторожем в леспромхозе, а в эти годы уже не работал, не работала и его жена. Жили они на пенсию (а какие тогда были пенсии?), но в основном с огорода. Я никогда не слышал, чтобы родители хоть раз повысили голос на ребят, а их, кроме Ивана, было ещё двое – Егор 1928 года и Федя – 1930 года. Разговаривали они всегда доброжелательно, с улыбкой, ребята отвечали им тем же.
О создании в стране трудовых резервов я уже говорил. После окончания 7 класса Иван получил повестку-направление в ремесленное училище. А в следующем 1942 году его призвали в армию. Служил в войсках ПВО где-то под Горьким, но вскоре был переведён в Москву.

В начале августа получаю письмо от нашего Ивана, он с Дальнего Востока, из Хабаровска был переведён в Смоленск, а теперь уже уехал из Смоленска. Сейчас он писал, что едет в отпуск в Гидаево и сообщил, что такого-то числа будет в Москве. В указанный день я взял увольнение и встретил его на Белорусском вокзале. С Иваном мы не виделись с сентября 1939 года, когда его призвали в армию.
Я вернулся в часть, заменил увольнительную, и мы с ним отправились в город. На углу Ново-магистрального проезда и Хорошевского шоссе была столовая, мы с ним за разговорами просидели три часа и, изрядно подвыпившие, поехали на Пресню фотографироваться. Фотография эта до сих пор сохранилась у меня, и у Дуси, и у Клавы (была в Гидаево у отца). Затем переночевали у матери Сашки Мишина, а утром приехали в часть. Иван вместе со мной зашёл к командиру части подполковнику Деменкову – он к этому времени уже переехал в Москву, так как бывший командир части Макаров был направлен на новое место службы. Мы оба стали просить подполковника дать мне отпуск, а отпуск мне был положен, на свадьбу. Иван ехал жениться, да и девять лет не виделись, хотелось побыть вместе. Отступая назад, скажу: Иван до этого был женат, женился он в 1943 году, жена-студентка третьего курса мединститута. В 1944 году у них родился сын. Жить на одну зарплату лейтенанта было трудно, а молодая жена требовала нарядов, на что нужны были немалые деньги, вот на этой почве они и разошлись.
Была какая-то причина или ещё что-то другое, но отпуск мне не дали, пообещали дать через 7-10 дней. Иван уехал, а я через 10 дней оформил отпуск – и вслед за ним. Но на свадьбу я опоздал. Вместе с Иваном и Дусей сходили к новым сватам – незадолго до этого сестра Наташа вышла замуж за Степана Гонцова в Караси.
Теперь провожать Ивана и Дусю пришлось мне, отпуск мой ещё продолжался. После отъезда Ивана я побывал у Павла Спиридоновича, мы с ним долго и обстоятельно беседовали. Потом он спросил: «А что ж ты не повидаешься с Ваней, ведь служите в одном городе?»

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

И вот через две недели после прибытия из отпуска я решил навестить Ивана. Жил он на шоссе Энтузиастов, в старом доме в коммунальной квартире. Ещё живы были старики, его тесть и тёща, жили они в маленькой комнатушке, с ними, видимо, спали и их дети – дочь Наташа лет четырёх и сын Серёжа – лет около двух. Напротив их дома через дорогу был расположен знаменитый в то время Перовский рынок, занимавший довольно большую площадь. Жену Ивана звали Надей, она училась в медицинском техникуме на курсе медсестёр, сам Иван учился в вечерней школе в 10 классе.
Распив бутылку, прихваченную мной, мы пешком отправились в парк «Сокольники», где можно было ещё выпить пива. Я тогда ещё плохо знал Москву, всё это для меня было интересно.
Месяца через полтора я снова поехал к Ивану, всё повторилось, как и в первый раз. Но тут мне ударила в голову мысль: люди заняты делом, работают и учатся, и я им, безусловно, мешаю, отвлекаю от дел, в общем, я решил у них больше не появляться. Иван рассказывал, что один раз уговорил Надю съездить в Гидаево, посмотреть село, его мать (Павел Спиридонович сам приезжал в Москву, был и его средний сын Егор). Наде всё вроде понравилось, но дорога… Попасть в Гидаево всегда было проблемой. Дорога Наде, конечно, не понравилась, и она больше никогда не была в селе.
И в дальнейшем, когда я приезжал в отпуск, а это было каждый год, Павел Спиридонович непременно заходил поговорить и про жизнь, и про ребят, про то, про сё.
А Иван, закончив 10 класс, уехал в Ригу на годичные курсы лейтенантов, после чего продолжал службу в армии. Дослужился до майора и в сорок с небольшим лет скончался. Причины не знаю, но, видимо, сердце, Иван был полным мужчиной. А ещё до его кончины, на 4-м заводе, рядом с Лесным, повесился его брат Егор, причины тоже не знаю, но что-то семейное – так говорили. Так преждевременно ушли из жизни два хороших человека, два брата.

Дальше моя служба шла обычным порядком. Осенью меня назначили командиром отделения, дали вторую лычку. Следующий год шёл ровно, спокойно. Многие ребята из техвзвода – Кашин, Дзюба, Межеровский, Гутман, Рыбаков, Примаков пошли в вечернюю школу, разрешили военнослужащим учиться в вечерних школах, препятствий не чинили, у всех нас было по девять классов образования. Первую четверть проучились, всё шло вроде нормально. Но вот пришёл приказ полностью перебазироваться в Щурово, там уже несколько хранилищ и ангар были готовы, запустили котельную, в часть тянули железнодорожную ветку, а пока временно погрузочно-разгрузочную площадку сделали за известковым заводом.
Офицеры и сверхсрочники, имеющие московскую прописку, вернее, многие из них, не хотели уезжать из Москвы. И этому способствовало одно немаловажное обстоятельство: бывший комендант части майор Зайцев уже год служил в Управлении кадров штаба авиации ВМФ, на Береговой улице, в 10 минутах езды от части, теперь он был подполковником и знал всех в лицо, он делал им переводы в подчинённые штабу части, дислоцированные в Москве. Не отставали и многие сержанты – Хатимский, Дзюба, Примаков, Рыбаков и другие – ещё служившие срочную службу.
В Щурове мне предложили работать писарем строевого дела, я согласился. Здесь уже работало человек сто вольнонаёмных, а это значит, надо было нести всю отчётность по вольнонаёмному составу – работа отдела кадров. Начальник строевого отдела, майор Кучин – человек работоспособный, часть работы брал на себя, что значительно облегчало мою работу.
Но через год с небольшим произошла встряска, запомнившаяся мне на всю жизнь, а в то время я считал это трагедией.

Проработал я в строевом отделе месяца полтора, и ко мне приходит старшина Сиротин, заведующим секретным делопроизводством, и говорит: «Я ухожу в отпуск, тебе придётся поработать за меня, вопрос с начальством согласован, Кучин в курсе». И больше ничего. Кучин подтвердил, и тоже больше ничего. К этому времени допуск к секретной работе на меня уже был оформлен.
Приняв текущую работу по журналам, входящей и исходящей корреспонденции, Иван спрашивает: «В той, соседней комнате архив военных лет, там пять сундуков. Будем проверять, это неделя работы, или не будем? Я же через месяц вернусь». Я согласился не проверять. Но получилось по-другому. Вернувшись из отпуска, Иван заявил, что он уезжает в Ригу на годичные курсы лейтенантов. Так я остался постоянно секретчиком. Думал – проверять архив военных лет или нет, да что от этого толку, акт о передаче я же подписал в декабре. Как же я потом вспоминал, что ни Иван, ни майор Кучин не сказали мне сразу, что после отпуска Иван уедет на курсы и в секретную часть больше не вернётся, тогда бы всё было по-другому – Иван не попал бы на курсы, а мне бы не выпали на долю тяжкие переживания, о чём будет сказано дальше.
Дальше моя служба пошла однообразно. Ежеквартально меня проверяла комиссия под председательством нашего начфина подполковника Мамая, текущую работу я вёл аккуратно, замечаний не было.

1950 год был для меня хорошим годом. На день Красной Армии познакомился с Ниной, в мае мы с ней расписались, на Троицу была свадьба. Но свадьбой это в теперешнем понятии назвать нельзя. Тесть работал один, тёща не работала, на иждивении Валька и Шурка – ученики, а за полгода до этого, на октябрьские, они сыграли такую же свадьбу, так что денег на водку и вино не было. Тесть выгнал самогонку, этим и обошлись. Колец тогда друг другу не дарили, венчальных платьев, фат не было. Крестиков на шее, как сейчас, не носили, их носили только богомольные старухи. Мы же были атеистами. А попробуй надень крестик! Нина съездила в Зарайск, купила себе туфли и сшила розовое платье, с промтоварами было тогда плохо, а если что и было, то очень дорого, не по нашему карману. В этом одеянии и прошла наша свадьба.
Нина к тому времени уже третий год работала на Коломзаводе токарем в арматурном цехе, зарабатывала 350-400 рублей. Я получал 300 рублей. Так что денег практически не было.
В октябре пришёл приказ о демобилизации, тогда такие вещи в газетах не публиковались, 1926 года, но только рядовых. Я же был сержантом, и нас оставляли служить, а уже шёл седьмой год моей службы.

В ноябре я пошёл в отпуск и один поехал в Гидаево, ехать вдвоём не было денег. Приезжаю в Гидаево перед обедом, дома одна бабушка. Скрипнули ворота, смотрю, бежит Аркаша. Вбегает Аркаша и сходу: «Старая карга, жрать, там ребята меня ждут». «Сейчас, сейчас», – засуетилась бабушка. Потом мне рассказали, что Аркаша со своими дружками-сверстниками, нашиговав малолеток, направляли их в огород какой-нибудь Захарихи, Санихи и приказывали вырвать всю морковь и оставить её на грядке, а там ещё одни хвостики, а то козе, застрявшей головой в изгороди, в хвост воткнули иголку, в результате чего хозяину пришлось козу резать.
Посоветовавшись с матерью, я решил Аркашу забрать к себе в Щурово.
Денег у матери не было, бабушка говорит: «Вот осталась у меня одна золотая денежка, возьми, сдашь её, дадут денежки». Это была царская золотая монета стоимостью 10 рублей в дореволюционном исчислении, размером с советские 2 копейки. Первый и последний раз в жизни я видел царскую золотую монету. Билет на Аркашу я взял детский, он стоил четверть от взрослого билета, из-за чего Аркаше в вагон пришлось забираться с заднего хода, а спать на верхней, третьей полке. Но ничего, проехали.

В Москву приехали 4 декабря – это я запомнил, потому что в этот день «введение – ломает ледение». В городе всё раскисло, сплошные лужи, а Аркаша в валенках, подшитых лосиной шкурой.
Приехали на Петровку, нам нужен был Столешников переулок, там ювелирный скупочный магазин. Я зашёл туда, за прилавком – еврей. «Двадцать рублей – цена твоему товару», – заключил он. Я не знал, какая настоящая цена царской десятки, но только не 20 рублей. Ведь за 20 рублей даже бутылку водки не купишь, она стоила 20-21 руб. Но денег у меня не было, ничего не скажешь, пришлось отдать. До чего же эти иуды нахальны, мало их били, стреляли – настоящие кровососы.
Только я вернулся к Аркаше, а он сидел на лавочке сзади у ЦУМа, как к нам подходит солидный мужчина, лет 50. «Вы знаете, я пишу роман, и вот вы как раз те, о ком я и пишу, – начал своё вступление мужик, – вы можете мне уделить время, рассказать о себе?». «Мы опаздываем на поезд», – ответил я и кивнул Аркаше – пойдём.
День и погода были таковы, что показать Аркаше что-то в Москве было нельзя – у него же всё мокрое, валенки набухли. Но всё же показать Красную площадь я решил, ведь мы были совсем рядом от неё. Прошли по Красной площади мимо мавзолея, Спасской башни, собора Василия Блаженного и вышли к Москве-реке, на кремлёвскую набережную. Идём, и тут Аркаша мне заявляет: «Федя, я хочу в уборную». И вскоре добавляет: «Больше не могу». «Что же ты не сказал раньше, когда сидел на лавочке, ведь мы сидели в одной минуте ходьбы от уборной?!» Как быть? Не располагаться же у Кремлёвской стены? Кое-как дошли до Каменного моста, перешли дорогу и – о, счастье! – по ту сторону дороги какое-то строительство, огороженное забором. Через две минуты мы, уже повеселевшие, шагали в метро – и на вокзал.
Только зашли в нашу голутвинскую электричку и заняли места, как через несколько минут Аркаша уснул – намаялся за день в такой новой для него, непривычной обстановке.
В Щурово снова произошли осложнения. На этот раз с пропиской: в милиции требуют, чтобы я принёс справку, что Аркаша зачислен в школу, школа же требует его прописки – и ни одна сторона уступать не хочет. И только после моих настоятельных просьб завуч школы Захарова О.Ф., которая знала меня хорошо, дала нужную справку, после чего Аркашу тут же прописали.
В Щурово Аркаша акклиматизировался быстро, появилось много друзей из ближайших домов. Летом все они собирались на сеновале, Аркаша рассказывал им разные истории-небылицы, а потом на большинство из них появлялись стихи, ребята от души хохотали от них.

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

Но вернёмся к работе секретной части. Очередная проверка за четвёртый квартал никаких замечаний мне не сделала, всё было в порядке. Но в душе у меня было какое-то сомнение, предчувствие, что ли, какое-то. И я решил проверить сам состояние архива военных лет. Стал проверять наличие документов по входящему и исходящему журналам. Сколько вечеров я проверял, не помню, но результат оказался плачевным – не хватало 144 документа, в основном наряды на вооружение.
Как и положено, я написал рапорт начальнику – командиру части о недостаче документов. Этот рапорт был для подполковника Деменкова как гром среди белого дня. «Что же делать? – сказал Деменков. «Надо докладывать начальству. Но пока об этом никто не знает, кроме нас двоих, я прошу дать мне три месяца, я сам проанализирую каждый документ и после этого надо докладывать. Но для этого надо, чтобы дежурный по части не выгонял меня из штаба, а командир роты не наказывал за моё позднее возвращение в роту». Деменков сказал, что такая команда будет, начинай работать.
Почти три месяца я штудировал документы, по каждому из них давал заключение, получилась тетрадь в клетку (писал в каждой клетке) на 48 листах, 96 страниц. И после этого за подписью командира части направили рапорт на имя командующего авиацией ВМФ о недостаче 144 документов. Нине, жене, об этом я пока не говорил, да и как скажешь, не положено, дело секретное. И вот за эти месяцы, смотрю, у меня на висках, да и на челке, появились первые сединки, а мне ещё не было и 25 лет.
Я знал, что последует наказание до семи лет заключения. Время тогда было суровое, на пощаду рассчитывать не приходилось. И основной вывод, который я сделал из анализа документов, – почти все отсутствующие документы были нарядами на вооружение, писарь был, видно, малограмотный и спасался от фронта, он явно сидел не на своём месте, а ведь нужно было совсем немногое – на каждый отправленный наряд на вооружение написать предпроводиловку, в деле остаётся только сопроводительная и никакой недостачи бы не было.
Решение штаба авиации на рапорт долго ждать не пришлось, через несколько дней в секретную часть заходит подполковник. Предварительно попросив машинистку Нину погулять минут двадцать, он представился: «Подполковник Степченко из секретного отдела штаба», назвал своё имя и отчество, спросил и моё, сказал, что прибыл на проверку документов по поступившему рапорту. До этого он представлялся командиру части. Побеседовали минут десять, я сказал ему, что сам проанализировал все недостающие документы, и если этот анализ как-то ускорит работу по проверке, то, пожалуйста, я отдаю тетрадь. И Степченко, не откладывая дело, тут же приступил к работе, а я уже говорил, что архив военных лет хранился в соседней, закрытой комнате.

Я сейчас вернусь немного назад, в предыдущий, 1950 год. У меня в секретной части был штамп увольнительных записок, нарезав бумагу, я штамповал и их и приносил командиру роты. Ко времени моей женитьбы старшиной роты был уже Сенин. При переезде из Москвы старшиной роты был Федя Краюшкинин, но скоро он уехал на курсы лейтенантов, после него был Вася Радюков, и он тоже скоро уехал на курсы. С Сениным мы вместе даже ходили свататься, оба в одинаковой форме, с одинаковыми лычками. Тесть, выпив, даже спросил: «Нюра, а который наш будущий зять?»
После свадьбы Сенин часто давал мне увольнительные до подъёма. Раза два я попал в увольнение с Кашиным, мы ходили на стадион цемзавода. В парке были две закусочные, водка в разлив и пиво были там всегда, и мы садились за столик, брали по 150 граммов и кружке пива, поговорив, повторяли и шли на стадион. А на утро обычно заявлялся майор из «СМЕРШа» – он служил на полигоне, но обслуживал и нашу часть, поэтому кто, где вчера был, он знал, чтобы ему ни говорили. Значит, в роте были осведомители. Так было в Таганроге. Так было везде.

Пять дней работал Степченко и, закончив, сказал мне: «Очень помогла и ускорила работу твоя тетрадь. Я с твоими выводами полностью согласен». Написав акт, он ознакомил с ним командира части, тот расписался в нём об ознакомлении. А перед отъездом подбодрил: «Не падай духом, всё будет в порядке».
Опять начались ожидания окончательного решения по делу. К секретной части для отправки и получения документов был прикреплён Доля Николай, старший матрос. Нам приходилось очень много отправлять посылок, бандеролей, формуляры и техпаспорта, описания на вооружение и различные приборы, работы было много, и Доля очень помогал мне в этом.
Не помню, сколько прошло времени, но в один прекрасный день, разбирая поступившую корреспонденцию, я обратил внимание на штамп на конверте: «Генштаб Вооружённых сил СССР». Отодвинув остальную почту, я вскрываю тот конверт, в нём на фирменном бланке, размером пол-листа, текст: «Секретные документы такого-то склада периода Великой Отечественной войны в количестве 144 штук, утратившие секретность, считать не секретными, дело прекратить». И подпись начальника Генштаба.
Не разбирая остальную почту, я эту бумагу кладу в папку «Для доклада» – и к Деменкову. У него сидело много офицеров. Открыв дверь, я доложил: «Товарищ подполковник, срочный документ». Деменков попросил всех выйти. Прочитав документ, Деменков облегчённо вздохнул: «Кончилось всё хорошо. Спасибо, мне Степченко рассказал про твою тетрадь».
К концу дня я попал к майору Владимирову, начальнику операционно-учётного отдела, просил взять меня в отдел, там по штату были две вакантные должности авиамехаников. Владимиров был согласен, только вопрос о моей теперешней должности решал командир части. На следующий день я в папку положил свой рапорт о переводе меня из секретной части. Это было в мае.
В это время пришёл с полигона майор из СМЕРШа, не помню, да и не хочу вспоминать его фамилию, откуда он узнал, не знаю, возможно, доложил Деменков. Поговорили немного, я показал ему решение Генштаба и ушёл.
В январе Иван ехал в отпуск, дал телеграмму встречать его на Белорусском вокзале, он в это время служил уже в Германии. Вёз швейную машинку и большой чемодан шмоток. Дуся в это время жила в Гидаево, их Лиде уже было полтора года. Ночевать поехали на Тестовый посёлок, на Красную Пресню, к тёте Вале.
Сергей Дмитриевич был тогда капитаном, служил на Лубянке. Иван взял две бутылки водки, Сергей Дмитриевич выпил только стопку, тогда ведь друг друга боялись, а он-то где работал? И они допоздна проговорили с Иваном про Германию, где ему также пришлось побывать.
Поезда тогда ходили плохо, переполненные, электричек до Голутвина не было, и мы, доехав до Раменского на электричке, с трудом протиснулись в поезд, а при проверке билетов нас чуть не оштрафовали, насилу упросили взять деньгами стоимость билетов. Нина была уже тяжёлая.
5 апреля родился Серёжка. Пасха в этот год была ранняя, пожалуй, самая ранняя изо всех лет. Накануне четвёртого числа Нина со старухами до вечера катала крашеные яйца, вечером начались схватки, её пешком отвели в родильный дом, и на следующий день она родила.
Где-то в 20-х числах пришёл приказ о нашей демобилизации, с 17 марта пошёл уже восьмой год моей срочной службы. Я уже, кажется, говорил, что четыре года, с осени 1944 года по осень 1948 года не было призыва в армию, видимо хотели, чтобы подросла молодёжь. Решение, безусловно, неумное – отыгрываться на парнях, призванных в военное время семнадцатилетними. В приказе было сказано, что пожелавших остаться на сверхсрочную службу разрешается зачислять с 1 апреля. Посоветовавшись с Ниной, я решил остаться, специальности не было, да и с работай в это время было трудно, началось крупное сокращение армии. Должность моя была сержантская, я подал рапорт и был зачислен на сверхсрочную службу.

Теперь вернусь к моему рапорту о переводе из секретной части. Разговор с Деменковым у нас состоялся. Кстати, в части не было начальника штаба, на подобных складах он не предусмотрен штатным расписанием, поэтому заведующий секретным производством подчинялся командиру части. Деменков был против моего перевода. «Ты – на месте, эта встряска дала тебе поучительный урок. Зачем же менять на нового человека?» Но на мои доводы «У меня родился сын, жена не работает, да и не будет пока работать, на иждивении брат, так что придётся жить на одну зарплату, а там зарплата будет на 150 рублей больше, по моей должности 900 рублей, в ОУО – 1050 рублей», он отреагировал правильно, вызвал майора Кучина и сказал ему: «Подыщи секретчика». В это время подходило много демобилизованных, и вскоре пришёл Иван Гущин, служивший до недавнего времени секретчиком в авиаполку.
Так я оказался в операционно-учётном отделе, в первом отделении (завоза), начальником которого был майор Крылов. На погрузочно-разгрузочной площадке, на пирсе, как её называли по-морскому, было 25 грузчиков: в основном женщин, они делали и выгрузку, и погрузку вагонов, надо сказать, что весь груз шёл и отправлялся вагонами. Только часть грузов завозилась автомашинами. Были у нас и шофера-сверхсрочники для выгрузки и погрузки на платформы автомашин и спецмашин, а для закрепления их на платформах – матросы из техкоманды Хацац и Ильин.
По прибытию вагонов нам давали по кульману, выгрузив которые, мы каждый «свой» вагон обязаны были развезти по хранилищам (их почему-то называли отделами, было их девять). А уж если давали порожняк под погрузку, а давали обычно по 8-10 кульманов, то каждый становился на вагон, размещая грузы так, чтобы они не побились при транспортировке в пути, я записывал все грузы, погружённые в вагон, сам пломбировал вагон и шёл оформлять вагонную надобность, оформлял их старшина Скугарев. Здесь уже не считали, в каком ты отделении – по завозу или погрузке, работа шла до «победы», пока не будут разгружены все вагоны. В норму времени погрузки мы никогда не укладывались, а начфин за счёт части простои не оплачивал – не положено, поэтому в получку приходилось собирать по кругу. И только с приходом нового помпотеха майора Великовского эти поборы кончились, он просто-напросто стал посылать машину в Москву, шофёр сажал «грачей» до Коломны или Луховиц, а деньги шли на оплату простоев.
Великовский был прекрасный человек, простой в обращении, часто садился за руль и загонял машины на платформу. В войну сбил лично 13 самолётов, затем сам был сбит и контужен. И только к двадцатилетию Победы в 1965 году ему было присвоено звание Героя Советского Союза.
Иногда погрузка шла круглые сутки. В этом случае к нам вечером шли жёны, несли что-нибудь поесть. А следующим утром или днём мы шли домой. Заняв денег, заходили в «Синий платочек», где всё продавалось в розлив, заказывали по 150 граммов и кружке пива и шли по домам. Понятия «на троих» или «по семь рваных» тогда не было, это появилось с запретом водки в розлив.
Где-то уж зимой после ухода на пенсию подполковника Петрова, дряхлого старика, Скугарева назначили начальником 3-го (учётного) отделения, присвоив ему младшего лейтенанта, и мне пришлось принять от него сумку по оформлению железнодорожных документов, которую я в свою очередь сдал Глушкову Мише, так как живая работа была интересней.

Летом мы перебрались на частную квартиру к тёте Душе, жившей через два дома от тестя. Она жила одна, охраняя добро, привезённое зятем из Германии, одной хрустальной посуды было шкафа три. Теперь же зять служил в Оржоникидзе (Владикавказе), незнакомых на квартиру она не пускала. В части мне стали платить по 150 рублей за наём частной квартиры. Мне за свой счёт нужно было только привезти дрова – вагонные стойки, но это было недорого.
Аркаша до наступления холодов продолжал спать с ребятами на сеновале, потом перебрался к нам. У тестя же зимой была невыносимая теснота, вторая половина дома была его брата, дяди Володи, в ней жили квартиранты, так что в небольшой комнате на 11 квадратных метрах спали шесть человек, в том числе мы с Ниной и Серёжей.
Тётя Душа очень хорошо относилась к Серёже, встав с кроватки, он бежал к старушке, а та всегда ему давала конфетку.
На следующей 1952 год мне дали комнату в финском доме, комната была небольшая, метров в десять. Всё бы ничего, но в доме жил ещё майор Ерин с семьёй, занимавший две комнаты побольше, у них была овчарка – громадный пёс размером с телёнка, а Серёжа ещё совсем маленький, пугался этого пса, и отсюда начались скандалы. Да и вообще семья Ериных была исключительно тяжёлой для соседей. Напротив нас через дорогу жил Сенин с семьёй.
Наши распри с Ериным дошли до начальства, и после Нового года нас расселили – мне дали комнату 13,9 кв. м во вновь построенном доме. Правда, комната была как кишка длинная, узкая, с одним окном, но здесь уже было паровое отопление – прогресс для того времени.

Вот так шла наша служба. Я получал сухой паёк, здесь давали всё, что было положено по норме: например, мяса 3,9 килограмма, селёдки 3 килограмма – это что я помню, давали даже картошку и капусту. Месячный оклад мой был в то время 1050 рублей, а когда пошёл второй год моей сверхсрочной службы – стал 1260 рублей, пошла надбавка за выслугу лет. Оклад по тем временам был хороший, квалифицированный рабочий на заводе получал 1200-1300 рублей. Но на эту зарплату мы жили вчетвером: Нина, я, Серёжа, Аркаша.
Аркаша, закончив в Щурове 6 и 7 класс, поступил в техникум. Сначала думали в машиностроительный, но потом решили в медицинский, и он учился на первом курсе медицинского техникума. Сейчас, оглядываясь назад, думаешь: а ведь с выбором профессии тогда поступали правильно. Позднее, работая на Коломзаводе, я в этом убедился. Аркашин выбор оказался один на всю жизнь, не знаю, жалеет ли он об этом, но я вижу, что вся его жизнь связана с медициной. А ведь многие выпускники, получив специальность медработника, из-за отсутствия работы вынуждены были переучиваться или идти на работу на завод не по специальности.

А теперь хочется сказать о займах. Займы начались в стране с 1928 года. Сначала это было понятно – деньги от займов шли на индустриализацию страны, на реконструкцию народного хозяйства, на строительство новых заводов, которых у нас не было или было мало. Но с годами подписка на займы приняла принудительный, насильственный характер.
Помню, как тяжело шла подписка на заём в колхозах. С начала войны почти все облигации займов люди сдали в фонд обороны. В войну очередных отпусков не было, а компенсацию за них оплачивали облигациями госзаймов. Когда мы были рядовыми, мы подписались на «полную катушку», на 12 месяцев получалось 600 рублей – на эту сумму и подписывали. Теперь же, когда семья жила на одну зарплату, дело резко осложнялось. Попробуй не подпишись! С коммунистами было проще: если не подписался на полтора оклада, вызывали на партбюро, после чего человек обычно расписывался, а с беспартийными применяли различного рода угрозы, вплоть до увольнения. Вычеты по займам производились десять месяцев, с мая по февраль. В 1951 году меня, как только что зачисленного на сверхсрочную службу, подписали на 1500 рублей, каждый месяц вычитали по 150 рублей, что очень чувствительно сказалось на семейном бюджете.
И вот уже прошло сколько времени с тех пор, с 1953-1954 годов, но у меня в голове, как и вчера сказанные, стоят слова Аркаши: «Фёдор, что ж ты никогда не выпьешь с братом дома». Да, это было так, и этот справедливый упрёк теперь уже никогда не забудется, не улетучится из моей памяти и головы.

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

За длинным рублём
Каждое лето Аркаша уезжал в Гидаево. Живы были родители, отец с матерью, хотя отец ещё сидел, там – все друзья, да и село, ставшее ещё роднее, когда живёшь вдали от него, так что летний отдых давал Аркаше хороший заряд на год и он, конечно, ждал с нетерпением следующего лета.
В селе Аркаша писал много стихов, в них фигурировали, кроме дружеских пародий на друзей, и пьяные бабы на праздниках, и мужики, что Аркашу пытались даже избить, особенно Данил Помосов по прозвищу Пелёва. Эта страсть осталась у него на всю жизнь, для вдохновения нужно было только свободное время и настроение.
Служба моя продолжалась, Серёжа подрастал, на исходе был 1954 год. И вот на одном утреннем построении, это было в ноябре, нам зачитывают приказ: «Наши месячные оклады сверхсрочников уменьшаются в два раза, максимальный размер выслуги устанавливается 50% вместо 100». Этим приказом началось хрущёвское сокращение армии. Моя зарплата становилась 525 рублей и к ним 20% за выслугу лет. Было объявлено также, что кого не устраивают новые оклады, те ничего не пишут, а кто хочет продолжать службу, пишут рапорта о зачислении на сверхсрочную службу, как бы вновь. Не писавшие рапорта подлежали увольнению. Уволилось большинство ребят, зачисленных на сверхсрочную службу два-три года назад. Остались более старшие сверхсрочники, которым до пенсии оставалось по несколько лет. Правда, из моих сверстников также оставались несколько человек, например, Сенин, Дрок, Решетов, Кириленко. Уволились Кашин, Гутман, я, Данильченко, Лувалов, всех не перечисляю.

Кашин с семьёй сразу же уехал в Киров к отцу. Я знал, что в своём Кайском районе не смогу получить паспорт, тогда в сельской местности их не давали, чтобы удержать людей на селе. Я получил паспорт в Щурове, в военкомате – военный билет, а ехать в Гидаево решили за свой счёт, деньги небольшие, тем более что выдали выходное пособие при увольнении. Мы решили ехать в Кайский район, где я рассчитывал поступить на работу в леспромхоз, там платили хорошо. А с работой в Коломне в это время было трудно, чувствовалось сокращение армии. Вслед за сверхсрочниками началось увольнение офицеров, не имеющих военного образования. Я предложил Нине остаться пока в Щурове, а как обоснуюсь с работой и жильём, приеду за ней. Ну, куда там! Куда иголка, туда и нитка, заявила Нина, боясь, что я не приеду за ней. И мы поехали. Аркаша перешёл жить к тестю.

Некоторые утверждают, что жизненный путь – это ерунда. Но это не так. Человек намного больше совершает ошибок, не имея достаточно жизненного опыта, на советы других, обогащённых жизненным опытом, обычно реагируя скептически. Так получилось и у меня.
После приезда в Гидаево, отдохнув с дороги пару дней, я пошёл в Лойно – районный центр в 32 километрах от села. Надо было прописаться и сходить в леспромхоз насчёт работы. Прописался быстро, пошёл в леспромхоз. Начальник отдела кадров Падерин знал моего отца, отнёсся ко мне хорошо, пообещал взять десятником на лесопункт, а затем, через несколько месяцев работы, направить на курсы мастеров, в этой глуши специалистов с образованием было мало. На оформление документов велел зайти на следующий день. Освободившись в леспромхозе, я решил сходить и в райком встать на учёт, чтобы ещё раз не идти в Лойно. А надо было поработать месяц-полтора и потом встать на учёт, хотя это в конечном счёте вряд ли что изменило. В райкоме со мной беседовал, видимо, один из секретарей, узнав, что я оформляюсь в леспромхоз, он сказал: «Мы тебя будем рекомендовать в колхоз, сейчас партия набирает коммунистов-трицатитысячников для поднятия сельского хозяйства. Тебя направляем на учёт в Гидаево в сельскую парторганизацию». На этом разговор был окончен.
Переночевав в Лойно, я утром пошёл в леспромхоз оформляться на работу. Падерина словно подменили, сухим, казённым языком он мне сказал, не объясняя причины: «Принять на работу мы тебя не можем». Я понял, что всё сделал звонок из райкома, приказали не принимать, тогда так было.
Вернувшись в Гидаево, я поехал в химартель и устроился мастером с мизерным окладом 500 рублей. В химартели работа была сезонная – подсочное производство, зимой мастера, кроме отгрузки живицы, почти ничем не занимались, но на зиму мастеров не увольняли, а платили зарплату. Иногда, правда, приходилось сходить на смолокуренный завод, а их было два. В феврале Прокопий Николаевич перевёл меня инструктором, а это на 100 рублей больше в окладе, а 1 марта направил в Киров на курсы мастеров подсочного производства. Общежитий там, конечно, не было, жил я у Кашиных, а курсовая база находилась рядом.

В Гидаево в это время началась паника – райком требовал меня на бюро, и кто же посмел отправить меня на курсы? Когда я вернулся с курсов, Прокопий Николаевич объявил мне, что по решению райкома партии меня увольняют с работы с выдачей двухнедельного пособия. Никакого решения, конечно же, не было, а был просто телефонный звонок, а все указания райкома, пусть это был телефонный звонок, выполнялись беспрекословно. Жаловаться прокурору было бесполезно, суд едва ли бы защитил, все боялись за свою шкуру и место работы.
Вскоре меня вызвали на бюро райкома и объявили: «Вы направляетесь на должность заведующего фермой в колхоз имени Ленина. Я категорически отказался. Из членов бюро агрессивнее других был настроен начальник милиции, тот в категоричной форме потребовал исключить меня из партии, а мне сказал, чтобы я выложил партийный билет. «Билета я вам не выложу и на ферму не пойду», – сказал я и вышел из кабинета.
На следующий день в селе собрали партийное собрание с повесткой дня «О внедрении в севоборот кукурузы», где постановили: всем коммунистам выйти ночью на планировку посевов кукурузы, а проще – всем выдали срочно сколоченные деревянные грабли с тремя зубьями, на расстоянии 70 см один от другого, нужно было разметить бороздки, а уж по ним утром пойдут школьники и будут вручную сажать по зёрнышку кукурузы. Тогда Хрущёв объявил кукурузу «королевой полей», призвал к её повсеместному внедрению, а наши безмозглые партийные руководители приняли это как директиву. Но ведь у нас были белые ночи, район расположен на уровне Ленинграда, а может даже и севернее.
И началась усиленная работа. Мы сначала заготовили лес и начали его рубить под силосные траншеи для кукурузы. Забегая вперёд, скажу: вся эта работа пошла коту под хвост – ударили первые заморозки в начале августа и кукуруза, поднявшись на 25-30 см, пожелтела, её рост прекратился. Поле пришлось перепахать, и оно, как и было предназначено, пошло под посев озимой ржи. Так «королева полей» не захотела расти в Кайском районе, не прижилась.

А меня в райкоме не забыли. Снова вызвали на бюро, на этот раз исключили, но партбилет я им всё равно не отдал. Здесь, конечно, главную скрипку играл председатель колхоза Ершов М.А., во чтобы-то ни стало хотевший сломать моё сопротивление. А Нину уволили с работы, она стирала бельё для больницы на дому и приглядывала за Серёжей, ему шёл пятый год.
В сенокос меня направили метать стога, стогометателей тогда не было, всё делалось вручную. Пометав несколько дней, я почувствовал, что скоро не смогу поднимать и пустые вилы, не то что с сеном. Так оно и вышло. Восьмой день я проработал с трудом, а вечером сказал бригадиру: «Больше не могу, пошли на какую-нибудь другую работу». Я стал возить зерно на сдачу в счёт хлебозаготовок.
Председатель не унимался, и вот я снова на бюро райкома, на этот раз сдался, решил попробовать.
Кирилл Александрович, заведующей фермой, уже знал, что я согласился, был весел. Стали сдавать – принимать. А что? Считать коров – смешно. На ферме кроме коров и двух быков-производителей – это три двора, были ещё тёлки, свиньи и куры в специально построенном для них доме. То, что можно было принять, так это два сепаратора для перегонки молока и огромную деревянную бочку для сбива масла. Затем Кирилл Александрович повёл меня в амбар, закрытый на замок, а там бесформенные кучи железок. «Это, – говорит, – сепараторы, но они не списаны, списание их производится раз в год в ноябре. Ты не бойся, с ними не будет никаких недоразумений».
Затем Кирилл Александрович куда-то удалился и вернулся с бутылкой водки. «Давай, – говорит, – подпишем акт и обмоем это дело». Подписали акт, он налил по стопке. Предложил на закуску сметаны или масла, я отказался. Да как полезет в глотку та же сметана, когда сапоги доярок до самого верха в навозе, а выше сапог – ноги немытые, наверное, неделю, если не больше. Закусили сырыми яйцами.

На следующее утро в шесть часов я уже был на ферме. Да, до моего ухода из дома в окно постучал Николай Ильич Возмищев, отец Ивана Возмищева, с которым мы призывались и гуляли допризывниками. Он, по совету председателя, пришёл взять от меня записку, чтобы я разрешил взять из Ушаковской бригады быка в их деревню. Не желая возражать дяде Коле, я написал такую записку.
На ферме в это время выгоняли коров на пастбище, в помощь пастуху по очереди выделялась доярка. Не прошло и полчаса, прибегает доярка: «Сдыхает корова, у неё мышьяки». Что такое мышьяки, я смутно слышал когда-то. Через некоторое время свинарка забегает, сразу заболело несколько свиноматок. Мне ничего не оставалось, как бежать в ветлечебницу, а это через всю гору километра два-полтора. Ветеринара в лечебнице не оказалось, в селе распространилась какая-то эпидемия на свиней, все просили ветеринара прийти, сделать уколы, это помогало. Спросив у сотрудницы лаборатории, к кому он пошёл, я направился на Кобру. В одном доме его нет, был, но ушёл, во втором, в третьем… В четвёртом он лежал в дребедень пьяным…
Вернулся на ферму. Корова та так и сдохла. К вечеру посинели, сдохли две свиноматки. А тут пришла птичница, рассказывает: «Выпустила кур на двор, их же нельзя держать взаперти сутками, галька им нужна, а после обеда несколько коршунов задолбили штук 10-20».
Домой вечером пришёл расстроенный. «Всё, – решил я, – провались она сквозь землю, эта ферма, туда я больше не пойду». И не пошёл. Сутки на ферме прошли своим чередом, а на следующий после этого день председатель мне заявляет: «Ничего, убытки, которые ты нанёс колхозу, ты возместишь, это мы сделаем через суд. А убытки эти – падёж коровы, двух свиней, двадцати кур. Акт приёма ты подписал, значит, документы все у нас есть». А Кирилл Александрович снова вернулся на свою ферму. Вот кого мне было жалко, так это его. Хороший, работящий мужик, никого зря никого не обидит.
Уже намного позднее, через 15 лет, когда я работал на мебельной фабрике, на рыбалке, а мы каждую субботу и воскресенье на машине фабрики ездили рыбачить, я рассказывал, как сутки был заведующим фермой. Главбух Николай Иванович и его правая рука Терентьевич от души хохотали над этим.

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром