|
После были созданы колхозы и в соседних деревнях, а также за речкой Олькой, это в 5 км от села, там было ещё семь деревень. И вот повели в колхоз лошадей, коров (у кого больше одной), повезли телеги, сани, инвентарь, сбрую. Срочным порядком началось строительство конного двора и фермы, коровника, и надо сказать, к зиме построили, мужики этого времени умели работать.
А тем временем отец собрался и срочным порядком отправился в Москву, к Всесоюзному старосте М.И. Калинину. Попал ли он к Калинину, я не знаю, только вернулся из Москвы с бумагой «Морозова Д.А. по имущественному и социальному положению считать середняком, посему раскулачиванию он не подлежит». Через год нам освободили новую избу, и взрослые немедленно перетащили туда всё имеющееся имущество, посуду. Посуда, как и у всех у нас в селе, была самодельная, если можно так выразиться – кадки деревянные, глиняные корчаги, которые покупали в магазине, они всегда в нём были – от небольших горшков до трёхведёрных корчаг. А остальное в основном всё из берёсты, туеса всех размеров, коробки для сбора ягод, овощей. Корыта только деревянные, выдолбленные из толстостенных кряжей.
Перловую крупу приготовляли в домашних условиях, просушенный на печке ячмень толкли в ступе, затем просеивали на ветру. В общем, хозяйство было натуральным, в магазине из продуктов ничего не брали, да и денег на это не было.
Длинными зимними вечерами бабы пряли кудель или шерсть, иногда приходили соседи или родные, в компании веселей. И пели старинные песни, рассказывали сказки или какие-то истории. Иногда заставляли школьника читать сказки – уже тогда я услышал сказки Гоголя «Вий», «Пропавшая грамота» и другие, стихотворения Пушкина «Зимняя дорога», повести Белкина «Станционный смотритель», «Метель», стихотворения Некрасова – «Дед Мазай и зайцы», «Генерал Топтыгин». И всего этого наслушавшись, после этого долго не могли заснуть, закрывшись с головой.
А спали все на полатях. Дед обычно спал на печке с котом на груди. Подушки были у нас перовые, длинные, до двух метров – за жизнь бабушка много ощипала птицы – глухарей, рябчиков и так далее. И сделаны они были с расчётом на большую семью.
Керосина не было, в каждом доме хранился бидон керосина, трёх- или пятилитровый, – это на праздники, когда зажигали семилинейную лампу, кто побогаче – десятилинейную. А в обычные дни освещались лучиной, сушили берёзовые поленья в русской печке, а потом щипали лучину по мере необходимости. В местной кузнице кузнец ковал, если можно так назвать, подлучники, куда вставлялась лучина, внизу на полу прибивался или просто укладывался противень из жести. Дыма, конечно, от такого освещения было предостаточно.
Примерно в это же время, может чуть раньше, году в 1929-м, началась кампания ликбеза – ликвидация неграмотности. Мать с Августой, сестрой отца, вечерами ходили в школу, на полтора-два часа, а потом дома делали какие-то домашние задания – считали, читали. В основном, зная буквы, нужно было научиться писать. Надо сказать, цель была достигнута – кто посещал ликбез, потом писали письма, особенно это пригодилось в войну.
У меня в памяти вырисовывается, пусть нечётко, картина, как проходили в это время первомайские и октябрьские праздники. Люди собирались под горой, у Ершовых, и колонной шли в гору, в село, на площадь к церкви, где стояла сбитая из досок невысокая трибуна. Дорогой пели революционные песни «Интернационал», «Смело, товарищи, в ногу», «Вы жертвою пали» и другие. Причём никто на эти демонстрации не приглашал, люди шли сами, считая: а как же иначе, ведь праздник. Меня несли на руках попеременно отец с матерью.
На площади проходил митинг. Обычно, как я помню, на нём произносил речь Дмитрий Фёдорович, по-видимому секретарь сельской партячейки. Хорошо запомнил слова: «диктатура пролетариата», «мировая революция», «смычка города и деревни», «рабочий класс – гегемон революции»; вставляя туда для связки кое-каких слов, – получалась речь.
На трибуне – красный флаг и обилие еловых веток, флаги также на стенах сельсовета, почты, школы, правления колхоза, амбулатории. Чуть позже, уже при колхозах, в 1932-1933 гг. демонстрации проводиться не стали, пошли торжественные собрания, на которые теперь уже народ собирал по домам бригадир, а Дмитрий Фёдорович на них по-прежнему толкал речи о мировой революции и диктатуре пролетариата. Под клуб в селе отдали церковь, в нём проводились собрания, позднее – и колхозные тоже.
Помнится, как в селе закрывали церковь. А церковь у нас была новая, деревянная. Старая сгорела в 1925 году, спасти её, потушить пожар тогда не удалось, да и чем тушить, пожарные машины-насосы качали вручную. Церковь горела как свечка и сгорела дотла. Довольно быстро построили новую, у церкви деньги были, да и пожертвования были немалые. Меня крестили уже во вновь отстроенной церкви.
В 1930 году, как, наверно, и по всей России, началась кампания закрытия церквей, коснулась это и нашей церкви. Сначала сбросили с колокольни большой колокол, сколько пудов он весил – неизвестно. Колокол ушёл в землю на одну треть и раскололся на три части. Затем сбросили кресты. Поп из села куда-то уехал и больше его никто не видел. Но церковный амбар стоял под замком ещё больше года.
И вот молодые ребята где-то отыскали от амбара ключи, от внутреннего замка ключ был громадный, я таких больше не видел в жизни, висячий замок тоже был большой. Открыли амбар. Ризы, иконы разных размеров, церковные книги, деньги-керенки…
Ребята-шпингалеты нагрузили мне на спину громадную книгу на старославянском языке, размером примерно 60×35 см и толщиной примерно 10 см, и я потащил её домой – это через дом от церкви. Всего я притащил их три штуки и спрятал в чулане. Затем припёр две большие пачки денег-керенок, там были миллионы, купюры были очень большого формата. Но вечером вернулся домой Иван, он тогда был пионером, и увидел керенки. «Ты что, – закричал он, – хочешь, чтобы нас посадили? Откуда у нас такие большие деньги?» И под мои слёзы бросил их в печку и не ушёл, пока они не сгорели.
В этой суматохе и спешке, возвращаясь в амбар, я левой ногой зацепился за камень-фундамент старой церкви и вывернул до основания ноготь большого пальца на ноге. Кровь залила всю ступню, дома мне её промыли, залили йодом. С тех пор на этом пальце ноготь растёт какой-то уродливый, как копыто у лошади.
Но вернёмся к текущим событиям. Итак, создали колхоз. В селе – все колхозники. Жизнь, её уклад круто повернулись другой стороной. Урожай в первый год удался хорошим. Каждый хозяин свой участок обильно удобрял навозом – его в каждом хозяйстве было достаточно, скотину держали все. О каких-то химикатах тогда не знали, да их наша промышленность и не выпускала – всё это пришло потом, в хрущёвские времена.
В следующем, 1931 году, поля стали общими, сплошными, колхозными. Межи все распахали. Урожай тоже был неплохим.
Между Сохрой и Огорословом был участок леса гектаров восемь, как островок между лугом и полем, – это был густой перелесок из осины и берёзы, почему-то его называли Зуевой Полянкой. Мы, мелюзга, во главе со старшими ребятами, им уже было по 12 лет, как-то пошли было сюда, но в лес заходить побоялись. «Тут могут быть медведи», – заявила Поля, и мы вернулись в село. Так вот этот лес вырубили, раскорчевали, – стало обыкновенное поле.
Но с созданием колхозов появилось и много нового в жизни сельчан. Колхозу дали лесозаготовки, – в зимнее время колхоз обязали выделять на лесозаготовки людей с лошадьми, техники тогда никакой не было. И мужики, и бабы молодые, бездетные на зиму отправлялись на «Сенькину Пожню» – это в 7 км от села, а там к этому времени уже построили бараки и магазин. А весной мужики, что помоложе, оставались на лесосплав, – здесь можно было хорошо заработать, а следовательно, хоть немного одеть семью. Сплав в основном был молевой, «глухарей» за зиму сформировали немного, поэтому основная работа была зачистка, то есть вынесенные течением брёвна нужно было скатывать в реку, конечно же руками, с помощью шестов, рычагов-тракторов не было. Не было и буксиров – наша речка Порыш была несудоходной, да и плотины от кое-где сохранившихся мельниц мешали этому.
Ввели гужповинность – каждое хозяйство (двор) обязаны были вдоль дорог прорыть кювет, шириной примерно метра два и глубиной до метра. А сколько метров длиной, сейчас уже не помню. Это давалось нелегко, работать приходилось много времени. О невыполнении речь тогда не шла – наказание было убедительное.
На каждый двор наложили обязательство госпоставок: мясо, яйца, шерсть, шкуры и так далее, сейчас уже всё не помню. Был ещё денежный сельхозналог и страховка – ох, как тяжело платили их колхозники, денег ведь у людей не было. А с обязательными госпоставками получалось так, что люди почти не видели мяса, тёлка или бычок шли на поставку, поди не дай – уведут корову – кормилицу крестьянской семьи. На мясо семье оставалась свинья, но с неё надо было обязательно сдать шкуру – попробуй опали, как сейчас. А где же взять шкуру? И ещё на мясо резали овец, но тоже две овечьи шкуры надо было сдать. Поэтому мясо люди ели только по праздникам. В нашем доме с этим было полегче: дед с охоты приносил рябчиков и глухарей, пеструх, но всё равно в будние дни мы тоже ели мясо редко. Масла нужно было сдать по 3,5 кг, поэтому молоко ели только снятое. А потом приспособились – стали на колхозной ферме брать перегон, то есть молоко после перегона его через сепаратор. Брали и сыворотку – отходы после сбивки масла. Ели, ничего, не померли. Яйца тоже нужно было сдавать, сколько – уже не помню, 200 или 300 штук. Только знаю, что нам дома никогда не давали яиц. Я бы тогда сразу мог съесть если не двадцать, то десять-то уж – наверняка, и только сырых. А сейчас вот боюсь, хотя яйца очень люблю до сих пор – появилась какая-то сальмонелла. В общем, питались в основном с огорода…
И только в 1953 году Маленков, будучи Председателем Совета Министров СССР и фактически Генеральным секретарём ЦК КПСС, отменил эти обязательства-поставки. Как же старшее поколение крестьян было ему благодарны за это! Они вспоминали его добрым словом до самой смерти. Да он бы и не довёл страну до такого, что мы переживаем сейчас.
Обязали колхоз обслуживать и лесохимартель. Летом выделяли людей на подсочку – сюда в основном направляли молодёжь, парней и девчат, там они по тем временам зарабатывали неплохо. Были на этой работе вздымщики живицы, но в основном эти работы совмещали, многие обслуживали свой участок. У нас, в России, люди умеют приспосабливаться в любых условиях. Так было и в этом деле. Максим Ильич работал в основном на сборке живицы. И в один сезон он собрал её больше других. Его, соответственно – в область, на совещание передовиков, откуда он вернулся с патефоном.
А патефон в те времена был роскошью, граммофоны уже сходили, а это – новинка, они только входили в обиход. И Максим быстро сообразил, что передовиком быть хорошо, а главное – и почёт, и выгодно. На следующий год он стал скупать живицу у сборщиков, причём платил по цене, какую платила химартель и сразу наличными. А людям даже было лучше – те же деньги и сразу наличными. И теперь он каждый год ездил в область на совещания передовиков лесоподсочки и каждый год возвращался оттуда с подарком – то с велосипедом, то с гармошкой по индивидуальному заказу. Все считали его глухим, и поэтому очень удивлялись, что он быстро научился играть на гармошке. А ты говоришь – медведь на ухо наступил! У меня вот была гармошка года два совместно с Мишей Морозовым, а ведь я так и не научился играть. Но глухота не спасла Максима от призыва на войну – видимо, в военкомате врачи раскусили его.
Многие девчата боялись работать в лесу, там водилось много медведей, поэтому старались брать участки рядом, по соседству. Эта боязнь усилилась после случая с Таней Помосовой, ей тогда было 18 лет. Она нарезала карры, оглянулась, а в шагах десяти от неё стоит на задних лапах медведь и передними лапами играет ноготками. Таня, конечно же, испугалась, у неё случился шок. А вскоре она вышла замуж на Илью Смолина, работавшего секретарём райкома, но заболела неизлечимой болезнью и через год после этого случая умерла, врачи не смогли её спасти. А какая это была пара! Таня была красавицей, самая красивая из четырёх сестер. Работала в химартели и наша Августа, она была ещё незамужней девушкой.
Были в химартели и постоянные рабочие – смолокуры, кочегары, бондари. Помню, как химартель делала кирпич. Пара лошадей крутила мешалку – месили глину. Оттуда глина шла на простейшие деревянные ножные станки, где формировался кирпич. После этого кирпичи шли под навес, где выдерживались несколько суток, навес продувался ветром. После этого их помещали в печь для обжига. Печь топилась дровами, огромными поленьями. Зато какой выходил кирпич! Он звенел, ни одной трещинки, не разобьёшь. Такой кирпич сейчас только шамотный, для высокотемпературных печей. Но постепенно по каким-то причинам это производство было прекращено.
Мы, ребятишки, любили бывать в бондарке, где делали бочки под живицу, смолу и дёготь, – там всегда так приятно пахло сосновой стружкой. Летом рабочие артели заготовляли осмол, корчевали сосновые пни, разрезали и кололи их на такие части, чтобы можно было их закладывать в котёл. А вывозить осмол заставляли колхозников, у артели же не было ни лошадей, ни рабочих для этого.
И вот осенью, в самую слякоть, в октябре, мать часто наряжали на эту работу, и я навязывался с ней. И как меня ни уговаривали, я с рёвом бежал за ней. А погода – дождь со снегом, колючий ветер, я в лаптях – другой обуви не было, весь мокрый с головы до ног, однако всё равно считал, что это хорошо, а для моего здоровья, видно, это была первая закалка. Нагрузив осмол, а этих кривых коряг много не нагрузишь, мы ехали на смолокуренный завод. Там, под навесом, над топками были смонтированы три котла, которые топились дровами. Непридалёку стоял дом – барак для рабочих. Обычно два котла загружали осмолом, третий берестом, корой от берёзы. Котлы закручивались винтами и стыки замазывались глиной. Без доступа воздуха, путём сухой перегонки, в первых получался древесный уголь и смола, в третьем – дёготь.
Иногда гнали и скипидар. В артели был такой же заводик на Усть-Ольке, а этот на Поповом ручье.
В 1930-е годы люди признавали и отмечали все более или менее значительные религиозные праздники, а новые советские отмечали формально, но это требовали власти. Церковь, а это надо полагать – чуть не веками, все религиозные праздники распределяла по сёлам и деревням, в каждой деревне имелся свой престольный праздник. Например, в нашем селе престольными были Петров день – 12 июля, Дмитриев день – 8 ноября, Афанасьев день – 31 января. И конечно же, Пасху, и Рождество, и Новый год справляли в каждом селе, в каждой семье. Так вот, если был престольный праздник в какой-то деревне, то родственников приглашали или нет, а они шли туда гостить.
У дедушки нашего родственников не было, я уже говорил, что он был сиротой. Зато у бабушки были брат на Шумайловском починке, сестра у Гонцовых, ещё сестра умерла раньше в 1920-х годах, но было ещё несколько двоюродных братьев и сестёр, с которыми гостились. К этому времени, к 1930-м годам, появилась ещё и сватья, так что родственников хватало.
Но праздновали не так, как сейчас. Сейчас, если праздники, то это, как правило, выходной и собираются праздновать в 12, 14 или 15 часов дня. Тогда к празднику готовились, варили брагу и пиво, делали угощение. Брага была не такая, как сейчас в нашем понимании, варилась она из овсяной муки и туда добавляли хмель, но это был попросту густой квас, градусов, конечно, в нём не было, но люди пили, это считалось угощением, а по-моему, это был сытный напиток, а раз туда добавлялся хмель, то он, может, как-то и будоражил голову.
Другое дело – пиво. Да, пиво там варили отменное. Сейчас бы варить пиво на государственных заводах по тем рецептам! Готовили солод, замешивали его на кипячёной воде в корчаге, обычно двух-, трёхведёрной, ставили в русскую печь, и там это всё томилось сутки. Затем из корыта по соломе оно стекало в посуду сутки-двое. Добавляли хмель – это обязательное условие. Но это ещё было не пиво – сусло. И только через 2-3 суток пиво считалось готовым. Выпьешь такого пива пару кружек, ещё пить хочется, до чего ж приятное! За всю жизнь такого пива нигде больше не пробовал, «Рижское», «Бархатное» или «Украинское чёрное» – с ним никогда не сравнишь. Наше теперешнее магазинное пиво по сравнению с тем – кобылья моча. А хмель люди выращивали сами. Почти в каждом хозяйстве около бани стояли шесты, по ним вились побеги хмеля, готовые, зрелые, шишки хмеля люди собирали.
В каждой избе в то время вдоль стен стояли лавки, длинные – от стенки до стенки, обычно вдоль длинной и поперечной стены. Стульев не было, обычно было по несколько табуреток, самодельных.
Гости рассаживались по лавкам, и хозяйка начинала разносить брагу и пиво – к каждому по очереди подходила с кружкой и предлагала выпить, а если кто отказывался, предлагала выпить или допить до конца. Кружка обычно была одна и, конечно же, не мылась. Теперь бы любой отказался, побрезговал. А тогда многие не имели понятия о сифилисе, гонорее и подобном.
Затем собирали стол. Его непременным атрибутом был большой рыбный пирог, лучше и чаще всего из свежей щуки, соответственно, подсолённой. Пирог разрезался на небольшие куски, и каждый из гостей брал по куску. Затем подавали первое, в большой чашке (люди с работы). Это был чаще всего суп из дичи – глухаря, пеструхи, рябчика или же лапша, готовили которую из субпродуктов: сердца, печёнки, лёгкого и прочей требухи, нарезанной небольшими кусками. И, конечно, были солёные грузди в сметане – их берегли к праздникам, сохраняя на льду в погребах. Отдельных тарелок не было, ели из общей чашки.
Усадив гостей за стол, хозяйка начинала обносить гостей водкой, причём опять-таки одной стопкой. Тут гостей просить не приходилось – бабам доставалось по одной стопке, мужикам – обычно по две (денег не было, а водка стоила дорого – 6 рублей за пол-литра). Но на это никто не обижался, понимали, да и самим придётся принимать гостей. Самогонку в селе не делали, хотя люди знали о ней хорошо, видимо, в 1920-е годы были у нас настолько суровы законы, что люди начисто забыли о самогонке. Что это такое, я узнал только в войну. Детей кормили отдельно, собирая им стол на кухне. И, конечно же, на столах всегда были шаньги – из пшённой крупы, творога, брусники.
На такие праздники бабушка брала меня с ранних лет. Я очень любил ходить с ней на такие праздники и, только когда стал ходить в школу, начал стесняться, ведь пропаганда без устали твердила, что религия – это дурман народа, чуть ли не контрреволюция. И вот прошло почти 60 лет с тех пор, а я с любовью до сих пор вспоминаю то время – прекрасное время детства.
После обеда бабы начинали плясать, а что за праздник без пляски? Плясали-пели старинные народные песни. Помню «Вдоль по Питерской», «Как над Вишерой-рекой», «Поехал наш миленький за Дунай гулять», «Шла ли Машенька, ой» и другие. Пели и плясали. Кажется, сейчас мы бы спросили: с чего плясать, ведь не пьяные. Так было заведено.
Отец ушёл на работу в леспромхоз, говорили, в 1928 году. Сначала он работал десятником. В 1938 году его направили на учёбу в Казань на Высшие курсы административно-технического персонала работников леса и сплава, где он учился два года. Это программа лесотехнического техникума, там изучались и общетехнические дисциплины: алгебра, геометрия, физика, теоретическая механика, сопромат. Это и сейчас практикуется. Миша Кубанок и Миша Глотов тоже учились две зимы по направлению фабрики и получили дипломы техников-технологов.
После окончания учёбы отец работал мастером, начальником лесозаготовительного участка. На некоторое время как-то вернулся в колхоз, но потом снова уехал в леспромхоз. С ним мы не жили – продолжали жить в селе, в своём доме. Я не любил ездить к нему. Помню, когда он работал мастером на «Сенькиной пожне», где всю зиму работали все мужики из нашего села, я ходил несколько раз туда, а это было 7 км от нашего села, и приносил домой селёдку «Рваная шейка» – отличная была селёдка, в село, в магазин такую, конечно, не привозили, и бидончик солёных огурцов, в селе их тоже не выращивали из-за сурового климата и короткого лета. Сейчас приспособились – выращивают в теплицах. Уже потом, в 1939 году, в весенние каникулы, я жил у него на Име, что-то дня четыре, а в 1940 году – на разъезде Кай, под Кирсом, где он работал мастером школы ФЗО, – и всегда меня тянуло домой в село, к ребятам.
_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром
|
Вход
Регистрация
Главная страница сайта
FAQ
