Через пару дней я поехал в Киров, в обком партии искать «защиту». От кого? Да просто просить об откреплении с партучёта и выезде на прежнее место жительства, ведь партбилет-то был у меня на руках, хотя взносы с меня не брали уже третий месяц. Но в обкоме партии, где всегда стоял, да и сейчас стоит милиционер, ни к одному из секретарей меня, конечно, не пустили, а направили к одному из инструкторов. Почитав мне нотацию минут десять, он сделал вывод: «Партия требует, и ты обязан подчиниться её воле». С этим я и вернулся домой. Вернувшись, я написал заявление в ЦК с просьбой о выезде на прежнее место жительства со снятием с партучёта.
Зачем-то меня ещё вызвали на бюро райкома, наверное, чтобы всё же отобрать партбилет. Разговор был короткий, особенно усердствовал, как и раньше, начальник милиции, развёл целую тираду. Я сказал, что работать на ферму не пойду и партбилет не отдам и вышел из кабинета первого секретаря. А бюро, видимо, ещё раз меня исключило из партии. Получалось, как игра в кошки-мышки.
Хорошо, что на свете есть бабы. А когда одна баба узнает какую-то новость, то её распирает, если она не поделится ей с кем-нибудь. Так получилось и в моей истории. Прошло не так уж много времени, как Нина приходит и говорит: «Полячка-телефонистка сказала, что из Лойно ей телефонистка сказала, что в вашем селе какой-то Морозов писал в ЦК, на что пришёл ответ, выезд разрешён». Мне ничего не было нужно, я только этого и ждал. А чтобы убедиться, я сам поговорил с полячкой.
Я сказал Нине: «Собирайся, немедленно уезжаем в Коломну». Собирать-то, собственно, было нечего. Но деньги… Где взять деньги на проезд, ведь и надо-то было рублей 400, у отца с матерью нет, и свои давно кончились. Вещей тоже не было. Нина продала никелированную кровать, а больше продавать было нечего. Обратился к сестре Наташе, та только что сделала раздел имущества со свёкром и свекровью, со Степаном она уже развелась, и по этому разделу ей достались корова и свинья. Корову она тут же продала, а свинью зарезала и мясо продала в Лесной. Но Наташа мне отказала, видимо, побоялась, что я деньги не верну. Выручила Тася Ершова, бухгалтер химартели, человек совсем чужой. Наташа потом, возможно, и жалела о своём поступке, но наши отношения с тех пор стали холодными.
Нанимать машину до Верхнекамской – дорого, это 62 километра, решили ждать попутную. Уже на следующий день я узнал, что от Гонцовых идёт машина в Рудники за какими-то запчастями, я нашёл шофёра, и мы договорились, что за 100 рублей он довезёт нас до Верхнекамской, а ещё на следующий день мы уже помчимся навстречу старой жизни.

В Лойно у них были какие-то дела, наверное, оформление документов, старший объявил, что в Лойно пробудем три часа, а мне сказал, мол, не волнуйся, на поезд успеем, ещё насидишься на станции.
Остановка в Лойно была кстати, если бы её не было, то мне пришлось бы самому об этом просить – нужно было выписаться в милиции и зайти в райком партии. Теперь я уже твёрдо знал, что в первую очередь надо выписываться и по возможности тихо, иначе на этом могут сыграть, как оно потом и получилось. Быстро заполнив бланки, через 15 минут я был уже выписан, ну, конечно, и Нина.
Прихожу в райком, к первому секретарю Макарову, его секретарша не пускает: «У него горе, умерла дочь девяти лет». «Но я через час уезжаю», – ответил я, и она меня пропустила.
Поздоровавшись и выразив соболезнования (какое для родителей горе!), я спросил, можно ли мне сняться с учёта, ведь разрешение на мой выезд есть. Тогда он сказал, что можно сняться с учёта после отчётного года. А отчётный год в колхозах – в феврале-марте, раньше не бывает. «Ну, тогда я поехал, – говорю, – до свидания». Только тут он схватился за телефон: «Придёт Морозов, ни в коем случае его не выписывать, проверю лично», и Макаров хотел положить трубку, но в телефоне ответили, что я только полчаса назад выписался вместе с женой.
Через двое суток мы были в Щурове.

Теперь встала новая проблема – прописка, причин для которой с точки зрения милиции – не было. С пропиской тогда было худо. Говорили, что майор Жилин, начальник паспортного стола Коломны, отказался прописать к себе престарелого отца, заявив ему «Не положено, не могу». Были и такие буквоеды. Это, наверное, была правда, так как люди, побывавшие у Жилина, всегда получали отказ и разрешение получали в Москве, у Калинина. Но Щурово в то время было ещё самостоятельным городом. Я усиленно думал, как подступиться к майору Храмцову, начальнику милиции г. Щурово. И товарищ бог, видимо, всё же есть, не всё же невезение. Здесь речь шла вовсе не о взятке – денег не было. Я решил просто пойти на откровенность.
Оставалось немногое – устроиться на работу. Я уже писал, что с работой в это время было трудно, шла демобилизация офицеров, им тоже нужна была работа. На Коломзаводе мне предложили чугунку и напайщиком резцов в инструментальный цех, других мест не предлагали. Смутно представляя, что такое напайщик резцов, я согласился, выбора не было, сидеть дома было не на что.
Через несколько дней я пошёл в горком партии. В секторе партучёта сидела женщина лет пятидесяти, с проседью в волосах. Я объяснил ей своё положение. Выслушав меня, она сказала: «Напишите заявление, обязательно укажите, где ваша учётная карточка, точный адрес. Думаю, что всё будет в порядке. Приходите через месяц».
Через месяц я пришёл. «Ваша учётная карточка пришла», – сказала она. Карточка была чистая, без взысканий, тем более без исключений из партии. Она дала мне направление на постановку на учёт, где было сказано также о разрешении уплатить мне взносы на четыре месяца. Так закончилась это дело. Два года назад я видел эту женщину, это уже старушка под 90 лет.
Работал я напайщиком на пламенной печке, на мазуте. Работали мы с дядей Сашей Венковым. Он работал тут с довоенных лет. На нашем резцовом участке стояло шесть пневмомолотков, на них ковали державки резцов, а мы с дядей Сашей паяли. К утру печка остывала, и пока её растопишь, нагреешь до температуры 1200 градусов, проходило 35-40 минут, причём в начале она «стреляла», пламя вылетало из неё на 3-4 метра. А когда начиналась работа, в печке сидело обычно 10-12 резцов, одни уже подошли, другие подходили, третьи только сажались. Из-за этого было принято, и видно давно, что когда мы подходили к окну выпить стакан газировки, нас пропускали без очереди. После 20 числа старший мастер Александр Сергеевич обычно подходил и говорил, надо до конца месяца полторы смены отработать – плохо с планом. И так повторялось из месяца в месяц. Зарплата у меня выходила обычно 950 рублей, у дяди Саши, которому давали за работу 6 разряд, – 1250-1300 рублей. Да это закономерно, старые кадры надо поддерживать.
Когда я в субботу приносил в стирку свой рабочий китель, а спецовку нам не давали, только брезентовые рукавицы, китель мой стоял как накрахмаленный, совсем белый от соли – много пил газировки с солью. Как-то в марте тесть говорит мне: «Ну и нашёл же ты работу! За такие деньги так не вкалывают».
Я подал заявление на расчёт. Через месяц оказалось, что заявление я будто не поддавал, его потеряли. Я написал второе и в двух экземплярах, на втором попросил расписаться секретаря начальника цеха. И ещё через месяц я получил расчёт и перешёл в складское помещение.

В 1955 году Аркаша закончил техникум и после учёбы поехал в Гидаево. Вернувшись из Гидаево, он получил направление в Молотовскую область, какие-то гроши подъёмные и на проезд до места работы. Затем сходил в военкомат сняться с учёта, а там ему сказали никуда не уезжать, в сентябре призовут в армию. И встал вопрос, конечно, глупый, как быть с подъёмными – сдавать обратно или нет. Дельный совет дал Иван Андреевич: «Ты что, глупый, тебя же призывают в армию, вот если бы ты сам не поехал по направлению… Никуда ничего не сдавай…» А мы ему сказали: «Выпей с ребятами, ведь ты с ними пять лет жил и дружил», да и деньги-то там были мизерные.
В сентябре в военкомате ему выдали повестку, а явиться нужно было не в военкомат, а в Москву. Проводов Аркаши в армию не было, мы только месяц как вернулись из Гидаево, деньги ещё не заработали. Купил я бутылку, распили мы её с Аркашей, и на этом все проводы, проводил я его на электричке до Песков. Недели через три Аркаша уже был в Румынии, где и провёл свою службу.
Через год или полтора он приезжал в отпуск на 10 суток, привёз подарки: Нине – крепдешиновый отрез на платье, мне – тоже крепдешиновую – сорочку, Серёже свитерок, ему было 5 лет.

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

Ждем продолжения. Интересный, жизненный рассказ. Он и меня на соответствующие действия толкает.

Продолжение будет (немного уже осталось). И вы, Владимир, пишите. Рукописи, как известно, не горят, когда-нибудь обязательно кому-то пригодятся и ваши воспоминания.

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

я может что то пропустил, а это рассказ о чьей жизни? кто автор повестования?

Начало на 1-й странице, автор Фёдор Морозов.

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

а кто он?

Бывший житель села Гидаево Верхнекамского района. Писал воспоминания в 1991 году, умер в 1993-м. В настоящее время это старинное село, в котором когда-то кипела жизнь, - на грани исчезновения, поэтому воспоминания Ф. Морозова представляют для нас особый интерес.

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

Нужна специальность
Постепенно наша жизнь стала налаживаться, стали обживаться. Через месяц после приезда Нина устроилась на работу на известковый завод грузчиком, разгружать вагоны с углём. Не женская это было дело, тяжело, эта работа для здорового, ломового мужчины. Примерно через полгода она перешла машинистом электровоза в этом же цехе. Электровоз подвозил камень и уголь к печам по обжигу известняка. Электровозик был весь металлический, без дверей, понятно и без обогрева, так что от железа было ещё холоднее, чем от уличной стужи. Деньги платили небольшие, 600-630 рублей, а что делать, надо было работать. На этой работе она проработала более 10 лет, до декабря 1965 года, а заработала на ней гайморит.
Зимой мы переехали жить на частную квартиру к Фёкле Григорьевне, комнатушка была метров шесть, кровать, стол и табуретка, больше ничего не поставить. Уголь я привозил с Коломзавода, вагонные стойки – Нина со своего завода.
В это время пришли из части, снова приглашали на службу, причём перерыв засчитывали в стаж службы, восстанавливались и прежние оклады, и проценты за выслугу лет. Многие ребята снова пошли служить, я же в это время заканчивал 10 класс, после чего думал поступать заочно в институт. Поэтому я отказался от такого предложения, да и потом об этом никогда не жалел.
Несколько слов о школе. Хотя я не учился 13 лет, но в Москве в 1949 году я одну четверть ходил в 10 класс, поэтому в памяти всё восстанавливалось быстро, и я стал уже в октябре-ноябре одним из самых успевающих учеников класса. И поэтому меня не удивили слова, сказанные однажды директором школы Анной Алексеевной Гончаровой. А дело было вот в чём. Получив получку или аванс, я брал бутылку водки – традиция всего рабочего класса, мы распивали её с тестем, а затем шли на станцию в забегаловку добавить по паре кружек пива. И вот, придя после этого в школу, я уже на втором уроке засыпал, несмотря на то, что безжалостно себя щипал, чувствуя, что засыпаю. И она мне сказала: «Ко мне обратились учителя, что в определённые дни ты засыпаешь на уроках». Я ей признался во всём, после чего она посоветовала, чтобы я в такие дни не приходил в школу, так как учёба якобы от этого не пострадает, а ей не будет жалоб от учителей. Так я дальше и делал, а на выпускном вечере мне первому вручали аттестат зрелости и даже подарок – «Педагогическую поэму» Макаренко.

В апреле 1957 Хрущёв, выступая на Горьковском автозаводе, объявил о прекращении подписки на государственное займы, так как к этому времени государство должно было выплачивать населению денег больше, чем вся подписка на очередной заём. Говорили, что у них с Молотовым был крупный разговор из-за того, что, не обсудив этот серьёзный вопрос на Политбюро, Хрущёв посмел объявить об этом на всю страну. Подписки на заём не стало. Имеющиеся на руках у населения облигации замораживались на 20 лет. У государства не было денег, а деньги были нужны и на атомные бомбы, и на искусственные спутники земли, и на космос. Этим объясняется повышение цен в 1962 году на мясо, колбасы, масло, сметану – объявлялось, что эта мера крайняя и временная. Лично я, да и большинство представителей рабочего класса, отменой займов были довольны, ведь теперь на 10% будем больше получать зарплату.

Наступило лето 1957 года. Июньский Пленум ЦК. Антипартийная группа Маленкова – Молотова – Кагановича и примкнувшего к ним Шипилова. На второй день, когда в витринах появились газеты с сообщениями об антипартийной группе, мне пришлось быть в Москве. Люди пожилые, да и среднего возраста недоумевали: «Как же так, этим людям мы всю жизнь верили и вдруг – антипартийная группа. Ничего не понятно». И этих людей можно было понять, особенно с позиции сегодняшнего дня.
Доклад Хрущёва на ХХ-м съезде партии не был опубликован, люди ничего конкретно не знали, реакция была закономерной. И только в прошлом, 1990 году, спустя столько лет этот доклад в каком-то издании опубликовали. Тогда, в 1956 году, этот документ был направлен в партийные организации как закрытое письмо ЦК КПСС, ознакомили с которым первых секретарей, и выше. Свояк Иван Андреевич читал это письмо и кое-что рассказывал. Вскоре после съезда по стране началось изъятие произведений Сталина, его портретов, демонтаж многочисленных памятников, причём демонтаж производился в основном по ночам, как будто кого-то боялись. А может, и боялись народа, ведь ещё было много фронтовиков, которые с именем Сталина шли в бой. А каковы же были заслуги Хрущёва в войну по сравнению со Сталиным?
Получив в школе свидетельство о среднем образовании, я через несколько дней поехал в Мытищи, в Московский лесотехнический институт. В Коломенском политехническом институте у меня документы не приняли, потребовав немедленно перейти работать по специальности по металлообработке. И, не теряя времени, я поехал в МЛТИ. Сейчас, оглядываясь назад, вижу, что правильно сделал, на Коломзаводе я бы всю жизнь проработал мастером или технологом, в лучшем случае старшим мастером, перспектив там никаких.
Экзамены в институт я сдал успешно и был зачислен в него. Все, кто учился, знают, что самым трудными в техническом вузе и физически, и в моральном плане являются первые два курса, особенно первый. И вот пример: технологов, механиков, экономистов было зачислено в институт около 200 человек, к финишу же пришли год в год человек 25. Правда, часть из-за имеющихся хвостов осталась на младших курсах, но таких было мало. Я же, несмотря на огромный объём учебного материала, в начале учёбы дал себе зарок по возможности делать всё самому, чтобы потом на работе меня не могли «водить за нос».

Началась учёба, а вскоре и контрольные работы. До сих пор помню случай, произошедший, когда мы ещё жили у тестя. Я убедился, что делать контрольные работы лучше всего на свежую голову, перед этим с вечера я рано ложился спать, а в два часа ночи вставал и начинал делать контрольную работу. Так было и в этот раз. Надо было делать контрольную по начертательной геометрии, у конструкторов пространственное воображение развито хорошо, а мне это было трудновато. Принёс я с завода медную проволоку, сделал нужные геометрические фигуры и расставил их на столе, определяя нужную проекцию, для чего рассматривал их с разных направлений, в том числе и из-за стола. Дело было часа в три утра. Проходя в сени, в туалет, мимо кухни, тесть глянул в дверь и замер: зять очень уж сомнительно выглядывает из-за стола, то с одной стороны, то с другой. Тесть вернулся, ведёт тёщу: «Нюра, а наш же зять-то того, наверное чокнулся». Я же продолжал свою работу, не оглядываясь. И вдруг шёпот: «Федя, а, Федя, ты узнаёшь нас?» Оглянулся – тесть с тёщей. «А почему я не должен узнавать вас?», – отвечаю. Объяснил им, что к чему, и они успокоились и ушли спать.

В марте 1958 года начался вывод наших войск из Румынии. Солдат, которым оставалось служить меньше полугода, демобилизовали, кому более – направляли в Союз для прохождения службы. В конце марта или где-то в начале апреля приезжает Аркаша, ему оставалось служить менее полугода. Пожив немного у нас, он поехал домой в Гидаево, а потом вернулся: «Буду поступать в институт. А пока надо готовиться к поступлению».
Но скоро он связался с Медведями (Медведевы – три брата: Борис, Колюха и Витя-пухлый плюс Иван Медведев), они каждый вечер собирались на бугре и резались в карты, в основном в «очко». А это такая затягивающая азартная, я бы даже сказал заразная игра, что лучше с ней не связываться. А Аркаша не устоял и в результате проиграл свои армейские шмотки: гимнастёрку, брюки, сапоги. Узнав об этом, Нина взбеленилась: «Шёл бы ты лучше на работу, до осени ещё далеко». И уже в июле Аркаша устроился на известковый завод, грузить в вагоны известь, причём рассыпную. Каждый может представить себе, что это за адская работа. Правда, платили по тем временам там хорошо. Проработав две недели, Аркаша рассчитался и уехал в Гидаево, а вернувшись, поехал на экзамены и успешно сдал их.

1 сентября – начало занятий. Но к этому времени шефская помощь колхозам и совхозам настолько укоренилась в жизни, что без неё даже высшие руководители не мыслили, не представляли себе другого положения. А сельских жителей в деревнях становилось всё меньше и меньше, люди правдой и неправдой шли в города и рабочие посёлки, где можно было иметь хоть небольшие, но гарантированные заработки, средства к сосуществованию. Родившаяся в 1941 году шефская помощь прочно вошла в жизнь. Начало занятий в институте было перенесено на 1 октября, а всех студентов, в том числе и вновь зачисленных, направили в колхоз на картошку.
Сентябрь в том году выдался дождливым, и Аркаша, плохо одетый, простыл и попал в больницу. А когда его выписали из больницы, занятия в институте уже шли, и Аркаша пошёл к декану факультета, чтобы забрать документы, жить и питаться было не на что. Декан оказался человеком, он посоветовал продолжать учёбу, несмотря на безысходность положения, и пообещал выдать талоны на бесплатное питание из средств месткома. И слово своё он сдержал. А вскоре Аркаша устроился на работу в больницу – дежурным фельдшером в онкологическое отделение, днём учился, а ночами дежурил. Нелегко ему давалась учёба, потому что с третьего курса он стал работать дежурным врачом.
Постепенно жизнь его налаживалась, но уже ближе к концу учёбы она снова осложнилась. В апреле 1961-го Аркаша женился, ему шёл уже 26-й год. А 1962 году у них родился сын Павлик. Аркаша продолжал учиться и работать, а как придёт домой, Лена, его жена, заставляла его готовить еду, стирать пелёнки, посылала в магазин, за что Нина всё справедливо ей высказывала в глаза, ведь ни Лена, ни её мать не работали, а парень и учился, и работал, когда же ему хоть час-другой отдохнуть? И спрашивается, зачем он тогда женился? На эти упрёки Лена почти не реагировала.
Учёба наша подходила к концу. Кончили учёбу мы с ним одновременно, в 1963 году, он – стоматологический, я – лесотехнический институт. При распределении на работу ему предложили Министерство обороны, и я ему не посоветовал этот выбор. Но на следующем заседании полковник, представитель министерства, заявил, что те, кто имеет постоянную московскую прописку, остаётся служить в Московском военном округе. И Аркаша согласился. И как только ему присвоили звание лейтенанта медицинской службы, пришёл приказ о направлении его в Дальневосточный военный округ.
Жизнь наша вступала в новую фазу…

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

Послесловие
Последнее свидание с дедом – посещение его могилки через 45 с лишним лет после его смерти, 25 июня 1991 года. Отца в мае 1970 года мы похоронили рядом с бабушкой и дедом – так он наказывал перед своей смертью, и теперь они все трое лежат рядом, в одной оградке. Посаженная после похорон отца берёзка, тогда не больше полуметра высотой, разрослась неузнаваемо, из одного ствола при основании теперь тянутся вверх четыре толстых ствола, закрывая металлический крест на могиле отца.
А попали мы туда так: прилетел из Уссурийска Аркадий, несколько лет собиравшийся навестить могилы отца и матери. На похоронах матери он не был, а в Гидаево был последний раз на 70-летии отца, в 1969 году, то есть при живом отце. Чемодан у него был тяжёлый, он вёз рыбу, тушёнку, консервы, одному с таким грузом тяжело, да ещё при такой трудной дороге. Сначала хотели, чтобы с ним поехал я, но я – помощник плохой, что-то тащить не могу, меня самого надо нести или вести. И тут договорились – едем втроём, Аркадий, Нина и я.
Дорога оказалась нелёгкой, да ещё такое расписание поездов – днём сидим на вокзалах, ночью – едем. Жара, духотища – днём температура за 30 градусов. Выехав из дома 19-го, мы только в 2 часа ночи 22-го июня были у Рината, и то только потому, что он встречал нас на «Жигулях», иначе добрались бы только днём. 22-го Клаве исполнилось 50 лет – круглая дата, поэтому мы спешили, чтобы не опоздать.
Три дня жили у Рината, юбилей Клавы праздновали хорошо, кроме нас и их детей, они приглашали гостей-знакомых, с кем работали. В конце третьего дня поехали в Лесное, чтобы оттуда ехать в Гидаево. С нами поехала и Клава, ей тоже захотелось побывать на могиле отца. Да, на второй день пребывания у Рината ездили все на могилу матери – кладбище находилось в сосновом бору. Посидели, выпили на могилке по-гидаевски. Между прочим, кладбище от посёлка находилось далеко, ехали час пятнадцать минут в один конец по неблагоустроенной грунтовой лесной дороге.
Володя, двоюродный брат, работает механиком автогаража подсобного хозяйства, и он, когда мы ехали к Ринату, пообещал нас свозить в Гидаево. И вот на его бортовом ГАЗ-52 в 11.20 мы выезжаем из Лесного. Дорога до Лойно – асфальт, едем быстро. Въезжаем в д. Трушники, Бартово остаётся левее. Многие дома новые, те, что были в войну, почти развалились. Но совсем стало неузнаваемо Лойно – наш старый райцентр. Здесь я не был с 1955 года. Построены новые дома, которых тогда не было, новая кирпичная школа, планировка совсем другая – старой при строительстве не придерживались. Не увидел я и старой школы, и здания бывшего райкома партии и райисполкома. Сейчас райцентром был Кирс, ставший им время укрупнения районов.
Проехав всё Лойно, мы поехали дальше, асфальт продолжается – эта дорога ведёт в село Кай, но асфальт проложен пока до деревни Чакуш. У Бутино мы свернули влево, Володя поехал по Минеевской дороге. Бутино, я слышал ещё до войны, было большое, сейчас же там жилых домов осталось только три – так объяснил Володя. А мне по этой дороге раньше никогда не приходилось ездить, поэтому все попадавшие средка деревни называл Володя. Вскоре за Бутино началась грунтовая дорога, на развилке он нам сказал, что до Гидаево осталось 33 километра. Но какая началась дорога? Разбитая тракторами и большегрузными машинами, она представляла собой сплошные ямы и выбоины, и никакая сила, кроме гусеничного трактора или большого автокрана, не смогла бы нас вытянуть из этого плена. Но Володя оказался опытным водителем, умело маневрируя, он всё же понемногу, но двигался вперёд. Вскоре увидели лежащий на боку в кювете трёхосный «КРАЗ», но мы ему не помогли, наш «ГАЗик» всё равно не поднял бы его на «ноги».
Далее изредка стали попадаться деревни. Вот справа – Овчинниково, в деревне – два жилых дома, а ведь из этой деревни ребята учились в нашей Гидаевской школе, тогда говорили, что им до Гидаево 16 км, в школу ходили пешком, конечно, раз в неделю и только на выходной приходили домой. Чуть далее – Лёзиб, отсюда ребята также учились в нашей школе, они тоже жили в Гидаево и ходили домой только на выходной. На нашем пути нигде не видно никакой скотины, ни коровы, ни овечки – ничего…

Выезжаем на Кайский тракт. Где-то правее осталась деревня Черницыно. Из этой деревни с нами учились ребята, помню Модеста Черницына, Малькова Афоню, но их было больше, память не сохранила. Они тоже жили в Гидаево и на выходной только ходили домой.
Не доезжая Картасика, в стороне, направо – новый животноводческий комплекс, построенный бывшим совхозом из железобетонных конструкций. Но он мёртв. Построить-то построили, а эксплуатировать не пришлось, народ разбежался, некому на нём работать. А потом – ликвидация совхоза.
Все встречающиеся по пути поля засеяны рожью – она уже вышла в колос. Кто же обрабатывает эти поля, кто убирает? И вот снова посёлок, дома стандартные. Володя объясняет: после пожара бывший совхоз построил эти дома. Сейчас же они обнесены забором, там живут так называемые поселенцы, а фактически – заключённые, так как охрана такая же, как и в зоне, да и режим такой же. Вот они и обрабатывают поля. Отсюда и ответ на другой, напрашивающийся вопрос – почему кроме ржи нет никакой другой культуры.
В самом Картасике домов почти нет, только в одном жил одинокий старик. Аркаша уже знает эту деревню, они с ребятами приходили сюда гулять. Да и я раз был здесь с Прокопием Николаевичем, когда работал в химартели, тогда это была полнокровная деревня. До войны здесь жили Попонины, Евсеевы, с нами учились Попонин Иван, Евсеев Егор и другие.
Справа, через поле, виднелось несколько домов бывшей деревни Нелысово, это уже в восьми километрах от Гидаево. До войны это была большая деревня, я, маленький, с бабушкой сколько раз бывал здесь, у бабушки здесь жили какие-то родственники по её линии, и по престольным праздникам она ходила сюда в гости. Кстати, отсюда родом была и Дусина мать Анна Степановна, здесь жили её братья, племянники и племянницы. Из Нелысово много ребят и девчат учились с нами в нашей Гидаевской школе. Сейчас же в деревне остались два жилых дома – видимо, доживали свой век одинокие старики.
Дорога от Нелысово была хорошая, песчаная, укатанная. Проезжая мимо Бояр, как ещё по-другому называли деревню Возмищево, мы увидели голый бугор, даже признаков никаких нет, что здесь была деревня в 14 дворов.
Выехали в поле, здесь справа открылась Буркова гора. Раньше, приезжая в отпуск, я всегда приходил на неё полюбоваться окрестностями, красотой родного края – это было самое красивое место в наших краях. Но теперь она заросла с обеих склонов, справа – большими пихтами, а с фасада, лицом к селу, – берёзами, осинами, елями. А ещё раньше перед выездом в поле, справа от дороги стояло полуразрушенное здание хранилища минеральных удобрений, мешки с химикатами валялись в образовавшемся здесь болоте, видимо, никому не нужны были ни эти удобрения, ни само хранилище.
На месте бондарки, пекарни, конного двора, лесопилки и гумна не осталось ничего, чтобы что-то напоминало об их существовании. Теперь здесь были гараж, автомастерская и ещё какие-то здания. Не было и ветлечебницы. Но кругом – лужи, непролазная грязь и везде – разные сельхозмашины, комбайны, груды металла. Неужели нет того же бульдозера, чтобы спланировать территорию? Нет, у них нет хозяина, никому ничего не надо. Совхоза не было уже четыре года, теперь это подсобное хозяйство Вятлага. А совхозные специалисты уже давно разъехались кто куда, ни один из них здесь уже не работает.

В село приехали в три часа дня, то есть ехали три часа сорок минут, Володя сказал, что проехали 73 километра. Поздоровавшись и умывшись с дороги, вскоре сели за стол, выпили за встречу, за приезд. После обеда все пошли на кладбище – шли по селу. Гидаево не узнать: если раньше здесь были сухие, ровные улицы, кругом лужайки, то теперь все улицы перемешаны тракторами, в колеях – лужи воды, почему-то раньше воды не было, ведь село стоит на горе.
Перед домом Ивана Васильевича, нашего бывшего соседа, через дорогу, где раньше были ворота, ограждавшие село от поля, образовалось какое-то болотце и на нём даже росли камыши. Большинство домов – постройки последних двух десятилетий, на месте дома Михаила Матвеевича, напротив нашего дома, через дорогу, новый добротный дом с постройками, две большие поленницы дров. В бывшем нашем доме живёт Лёня Морозов, на скамейке сидит его мать Вера Андреевна, приехавшая к сыну в гости из Волгоградской области, Вере – 75 лет, ходит с палочкой. Куда только не разбросала гидаевцев жизнь!
Рядом с домом Прокопия Николаевича, бывшего нашего соседа, раньше была площадка или прицерковная площадь, где находилась волейбольная площадка, турник, кольца, шесты для лазанья. Теперь же тут возвышалась водонапорная башня, но, конечно же, уже не работающая. Дальше – церковь, теперь в ней пожарное депо. Кто-то сказал, что церковь собираются реставрировать. Зачем, кто пойдет в церковь, ведь народу-то осталось с гулькин нос и все – молодые, не имеющие никакого представления о религии. Старики и старухи, свято веровавшие в бога, уже давно умерли.
Далее был поповский дом, в котором в 1930-е годы, до 1938 года была наша начальная школа, где мы учились. В 1950-е годы здесь была создана больница, примерно на 10 коек. Теперь окна этого дома заколочены досками, да и нет тополя и старых берёз. Сейчас в селе больницы нет, есть амбулатория, как до войны, размещается она в бывшей конторе химартели. Дома фельдшера Микрюкова, где до войны была амбулатория, нет, на его месте кто-то построил новый дом. Дальше, на площади, где стояло 15 могучих тополей, теперь два полузасохших тополя, доживающих свой недолгий век, посадить им смену в своё время никто не догадался.
Напротив бывшего правления колхоза, потом совхоза, встретили самого старшего жителя села – Ивана Герасимовича Морозова. Это был сухонький, совсем белый (седой), маленького роста старичок 79 лет, но довольно подвижный и бойкий.
На месте домов Ивана Афиногенова и Афони Комолого, у которого было два дома, один из которых двухэтажный – единственный в то время в Гидаево, сейчас стояли бараки, обнесённые забором, здесь жили поселенцы, стояла вооружённая охрана.
Ещё встретили по пути Ваньку Ратника – он был худой, скулы обтянуты, и выглядел он старше своего возраста, хотя был моложе Аркаши на год. Отпущенные усы делали из него точную копию его отца – Степана Михайловича.

Кладбище оказалось заросшим большими, раскидистыми елями, кое-где берёзами и разным кустарником – шиповником, малиной, жимолостью. И только могилы захоронений последних лет, вынесенные за границу старого кладбища, стояли открытыми.
Посидели на общей могиле отца, деда и бабушки, выпили по стопке за их упокой, потом побывали на могиле Гаврила Ивановича.
Вернулись домой, сходили в Лаптиху – луг на склоне горы, который посещали всегда, когда бывали в Гидаево. Наутро Володе надо было возвращаться на работу, и мы решили ехать с ним, иначе как же и на чём мы доберёмся до Лесного из Гидаево?

Утром пришли повидаться Иван Афанасьевич (Кулик), Вера Андреевна, а вечером приходил Сергей Осипович. Позавтракав и выпив на прощание, мы отправились в путь – на этот раз по другой дороге, через Кошкино, где от Мити Боти уже начинался асфальт, строительство дороги велось от Лойно. От деревни Чанилово не осталось ни одного дома, от Гущиных – три дома, и только в одном из них жил один мужик. Всё опустело, всё вымерло.
Здесь, по этой дороге, была не меньшая трудность – нужно было преодолеть участок километров пять, не доезжая Митьки Боти. Но с нами шёл трактор «Беларусь», который страховал нас, трактор шёл на Лесной за каким-то материалом. Трудно, но мы проехали этот участок.
Приезжая деревню Кошкино, мы не увидели никаких признаков, что здесь была когда-то деревня, ведь её построили заново после пожара 1939 года. Теперь здесь было чистое поле, ничем не напоминавшее о существовании здесь деревни.
Через два часа мы уже были в Лесном, в квартире Володи. После работы проводить нас пришли Валя с мужем Васей, Митя Байбородов с женой Тасей, их соседка – чаниловская старуха. После прощального обеда, всей компанией, они пошли провожать нас на поезд. Сюда подъехал сын Мити Сергей на своем «УАЗике «– перед отходом поезда выпили ещё по прощальной стопке.
Поезд тронулся…
Так мы покидали Кайский район – нашу Родину, с последним поклоном могилам деда, бабушки, отца и матери…

Фёдор Петрович Морозов.
24 мая 1990 года – 20 августа 1991 года.
г. Коломна.

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

давай бомби уже. начинай печатать воспоминания! есть же что рассказать.