Случилось это в июне 1939-го. Ребята из второй бригады боронили паровую на починке, это в 4-х километрах от села. Наша семья была в первой бригаде. В это время устанавливается жара, появляется масса мух и особенно паутов. Даже лоси и дикие олени в это время от них спасаются в воде, откуда торчит только их голова. Так и лошади, их буквально заедает овод. Поэтому в это время и боронят, и пашут по ночам, когда спадает жара, часов в 5-6 выезжают и работают до утра. Так было и на этот раз. Боронили ребята до 12 часов ночи, наступили сумерки, а длятся они всего 30-40 минут. У нас в это время стоят белые ночи. Распрягли лошадей. Поели и легли отдохнуть, нужно дать отдых лошадям и немного поспать самим.
Когда ребята заснули, Настя Байбородова предложила кому-то из ребят: давайте свяжем вожжами Петьку и крикнем в ухо «Пожар», посмотрим, испугается он или нет. Знала бы Настя наперёд, во что выльется эта её шутка, а детской шалостью это не назовёшь! Ей и Петьке было уже по 14 лет.
Так и сделали. Когда крикнули под ухо, Петька открыл глаза, дёрнулся, но вожжи крепко его держали, и произошло что-то странное – его начало трясти, он дёргался. Насилу распутав вожжи, ребята с ужасом смотрели на Петьку. А он мутным, ничего не видящим взглядом смотрел куда-то вдаль. И только минут через пятнадцать тихо спросил: «Где это мы»?
У него начались припадки, как говорят врачи – эпилепсия. Сначала это было раз в три-четыре недели, затем всё чаще и чаще. На работу его уже не посылали. С осенью пошли в школу, в 6 класс. А мы с ним учились в одном классе – 6 «Б». В пятом классе он был почти отличник, имел всего несколько хороших оценок.
Однажды учительница математики Мария Фёдоровна вызывает Петьку к доске. Продиктовала ему пример, чтобы он решил. Петька задумался и… вдруг повалился на пол. Его начало колотить, изо рта пошла пена… Учительница, работавшая всего второй год, растерялась, побледнела. Я вскочил из-за парты, схватил пару книг, подложил их ему под голову, кто-то из ребят притащил из учительской нашатырный спирт, минут через пять Петька открыл глаза, мутным взглядом посмотрел на нас. Прибежала завуч. Спросила, кто может отвести его домой. Я сказал, что мы живём рядом и я уже много раз видел его припадки. Домой пошли не полем, а через магазин и по селу. Петька только взялся за ручку двери магазина, его опять свалило и начались припадки. После этого случая он в школу больше не ходил, ему запретили учиться.

Дома у них установился ад кромешный: Петька стал раздражительным, нервным. У него были два маленьких брата: Егор – 1928 года рождения и Афоня – 1936 года рождения. Егор сядет готовить уроки, Петька у ни с того ни с сего вырывает у него ручку – тогда они были перьевым, писали чернилами, – и за ним, вот-вот ударит ручкой с пером в спину. И ребята, как могли, удирали от него, а мать ночами почти не спала.
Днём, когда все были на работе, Петька ходил по селу, чаще всего заходил к нам, где обычно была только бабушка, сядет на лавку и молчит. А если станет рассказывать про что-то увиденное, понять его было трудно, речь его стала несвязанной, путаной, как-то вдруг забудет то, о чём говорил, и начинает говорить совсем другое.
Летом, во время сенокоса, разденется и голышом сядет на окно (оно открывалось у них полностью), свесит ноги с окна и сидит. А дом их был в селе крайний. Как только с поля показывались бабы (на обед или с работы) и сравнивались с домом, он прыгает – и за ними. Вскоре по нашей улице они перестали ходить.
Зимой 1942-го года, ночью, в одной рубашке и кальсонах, в самый мороз он выскочил из дома и побежал на площадь к церкви, кинулся в снег и давай грести, будто плыть. Тут он окончательно простудился, слёг, а встать уже не мог, через неделю умер. Мать хоть и плакала, но все же сказала «бог прибрал, чтобы не мучился». Вот чем окончилась Настина шалость.

17 сентября 1939 года по приказу советского правительства наши войска перешли Польшу, уже наполовину занятую германскими войсками, – протянули руку помощи Западной Украине и Западной Белоруссии. На второй день, как появилось сообщение в газетах (в селе радио не было), в школе состоялся митинг о воссоединении Западной Украины и Западной Белоруссии, с Украиной и Белоруссией.
А через несколько дней произошло событие, которого не помнили даже самые старые старики. Стояло сухое, ветряное «бабье лето». Где-то в соседнем районе возник пожар. Поднялся ураганный ветер, огонь остервенело летел по вершинам деревьев, зловеще гудел. За какие-то сутки или двое лес горел уже на 110 км в длину. На пожар срочно мобилизовали всё взрослое население и отправили в Рудники. От нас уехали мать и Шура, ей уже было 16 лет. А на второй день уже горело и Гилёво, это в пяти километрах от села. Ветер валил с ног и дул, от Гилёво в сторону села летели целые головёшки. Дед послал меня на крышу двора с двумя вёдрами воды, заливать, если упадёт головёшка или загорится от искры. А сам стал таскать мешки с мукой и рожью в картофельную яму в огороде, но вскоре от надсады или от нервов у него «переломило» поясницу, и он беспомощно сел. Бабушка сидела с ребятами и собирала посуду, одежду и относила всё это в огород, к яме.
Противоборство это со стихией длилось до утра – к утру ветер ослаб, а главное, пошёл долгожданный дождик, огонь в лесу стал слабеть, а к вечеру прекратился. Луга под Смолиными горели ещё больше недели, горел торф на лугах, туда пригнали солдат. Под травяным покровом торф выгорал – образовывались огненные ямы по полтора-два метра глубиной. В них погибло несколько солдат, но сколько – об этом никто не знал или не говорили. Не то было время.

Ещё через день начались занятия в школе, вернее возобновились. Пришли в школу гилёвские ребята. Деревня Гилёво сгорела полностью, из вещей основное сумели спасти в погребах и огородах. Сгорело много скота. Другие деревни не пострадали, хотя они тянулись цепочкой через полтора-два километра. Помогли дождь и послабление ветра.
Весь лес по кошкинскому волоку, который тянулся на 14 км, выгорел, картина там была ужасная, полный бурелом, деревья выворочены. Пожар застал на волоке возвращающихся домой на подводах Филиппа Антоновича (брата Захара) с другим мужиком, который носил бороду – он лежал, уткнувшись лицом в землю, часть бороды сохранилась, такими их нашли после пожара.
Погорельцам государство помогло, выдали кожаные ботинки, телогрейки, рубашки, брюки – конечно, всё дешёвое, дали денег для приобретения самого необходимого, выделили ссуду для строительства домов. Колхоз бесплатно выделил лес. Выделили мужиков из других деревень для строительства домов, в этом сказался коллективизм – завоевание Советской власти. К гилёвским ребятам все в классе стали относиться с уважением и сочувствием. Через год деревня была построена, новые дома, а хозяйственные постройки строили самостоятельно.

Лесные пожары случались у нас и раньше, каждое лето от молнии или ещё чего. Но они в основном были низовые и их как-то быстро тушили. Они были не такие страшные. Верховой пожар страшен, от него не убежишь, даже если будешь ты спортсменом по бегу.
Много позже, в 1967 году, когда мы были в селе в отпуске, и Иван с семьёй был в отпуске, в лесу возник пожар и шёл он от Порыша в сторону села. Ветер тоже был сильный. Ребята наши, Серёжка с Вовкой, было им по 16 лет, побежали в лес смотреть пожар. Пробежали по лесу чуть больше километра, на встречу им лесники, бегут, совсем выдохлись, кричат: «Назад, огонь накроет». По обе стороны дороги гул – огонь по вершинам деревьев стремительно нёсся вперед, в сторону села. Ребята со свежими силами, да и крепкие здоровьем легко добежали до конца леса, до лугов. Да, от верхового пожара в лесу убежать очень трудно.

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

В конце сентября неожиданно приехал домой Иван, он в это время учился в учительском институте, там же, в Омутнинске, на втором курсе. Оказывается, отсрочки от призыва отменили в связи с принятием закона об омоложении армии 31 августа 1939-го, и его призвали в армию. Время было напряжённое, повысили цену на водку. Теперь она стала стоить 9 рублей за пол-литра.
Отвозил до Рудников на подводе Ивана я. Так случилось, что встретиться с ним нам пришлось только через девять лет, в Москве, в 1948 году. Но с этого времени я стал регулярно писать письма, и это продолжается до сих пор.

В ноябре газеты запестрели сообщениями о провокациях финнов на границе. А незадолго до этого было сообщение, предложение Советского правительства для безопасности Ленинграда отодвинуть границу на карельском перешейке от Ленинграда, взамен предлагалась территория в Карелии, по площади в три раза большая. А Ленинград находился в 32 километрах от границы, в досягаемости дальнобойных арторудий. Финны ответили отказом. В стране начались митинги: на провокации белофиннов ответили двойным ударом. В Ленинграде три миллиона жителей, и финнов всего три миллиона – шапками закидаем.
30 ноября по радио выступил Молотов – в ответ на провокации финнов правительство дало приказ частям Красной Армии перейти границу и нанести ответный удар, началась финская война. Но закидать шапками финнов не удалось. Зима в этот год удалась на редкость лютой, морозы стояли до 40 градусов. А наши бойцы и командиры были одеты в шинели и будёновки. Ни полушубков, ни шапок не полагалось, поэтому начались обморожения, потери – не столько убитых и раненых, сколько обмороженных. Наступление приостановилось. Сейчас подробно и неоднократно правдиво обрисована вся подноготная этой «зимней войны», ход её, потери с обеих сторон. Не помню уже сейчас цифры, но потери финнов – 16 тыс. человек, наши, только убитыми – 76 тысяч, раненых свыше 200 тысяч. А сколько обмороженных, а ведь это калеки. Погиб в этой войне и наш сосед Александр Иванович Байбородов, призванный в армию за год до этого. Погиб и Ершов Иван Афанасьевич, младший политрук, – за четыре дня до окончания войны, 8 марта. В газете «Правда» в феврале 1940 года о нём на второй странице была помещена статья «Один из многих славных», Иван Афанасьевич был награжден орденом Ленина. До этого летом он приезжал домой в отпуск. В безукоризненной форме, с одним кубиком в петлицах, спокойный, улыбающийся, он вызывал к себе уважение. У него была авторучка – мы с ребятами такое видели впервые, для нас было в диковинку. А в 1941 году авторучки появились в Лойно, но стоили дорого, по 25 рублей.

Ещё хочется сказать о довоенной жизни в селе. Жизнь постепенно налаживалась, больше стало появляться товаров в магазине. Молодые, крепкие мужики весной нанимались на лесосплав, что поощрялось районными властями, и плыли они до Перми, а к концу мая возвращались в село с деньгами и покупками. Но деньги оставляли и на водку. Поэтому такие мужики чаще стали позволять себе и выпивки. Всё проходило мирно. За всё время помню только одну драку – на Петров день1937 – 1938 года, когда Сергей Пелёва (Помосов), забаррикадировавшись в воротах двора своего дома, отбивался от своего зятя, а затем и от многих других мужиков. Отбивался поленьями, поленница дров стояла рядом. Драка была грандиозная, мы, пацаны, сидели на ограждении огорода, напротив, и с интересом наблюдали эту баталию.

Дисциплина в колхозе была крепкая, основанная на сознательности колхозников, ведь все они ещё недавно были единоличниками, и эта осознанность ещё крепко сидела в их психике. Осенью, когда начались затяжные дожди, только в такие дни люди отправлялись в лес за грибами и за ягодами, идти надо было километров семь-восемь. Мы приносили белых груздей много, за две такие вылазки бабушка намачивала и заливала две большие деревянные бочки – грибов хватало до следующих, то есть до осени следующего года. Дед, всю жизнь проведший в лесу, хорошо знал грибные места и вёл нас на Мудысеву Тропу, где их росло больше, чем в других местах. Даже мы, ребятишки, в летнее время не могли себе позволить убежать на рыбалку, хотя бы на полдня, – что скажут люди?
Когда мы с ребятами ходили за морошкой, росла она вокруг болота Някморя, мы собирали её много, а она вкусная спелая.
На этом болоте собирали и клюкву. До чего же много её было там, сплошной ковер. В наших местах очень много росло голубики, набрать ведро ничего не стоило. Когда начинались занятия в школе, у нас руки развязывались. Когда были поменьше, придя домой, бросали сумку и мчались на поле, где убирали картошку, там разводили костёр, пекли картошку – как было вкусно! А когда стали постарше, то бегали за брусникой, её тоже было полно.
Зимой же, когда делать было нечего, я пропадал днями у Миши Морозова. У него в 1931 году погиб на мельнице дед (по матери), он был мельником, очищал колесо от намёрзшего льда. Видимо, поскользнулся, колесо его подхватило, и он погиб, помочь ему было некому, он был один. Я помню, как его мёртвого на санях привезли домой. Теперь же у Мишки дома была больная бабушка, она постоянно лежала на печи и почти не сходила с неё. У неё был туберкулёз, в их избе стоял терпкий, густой запах. А отец и мать всегда были на работе. Мы выпускали миниатюрную стенгазету, с развёрнутый тетрадный лист, в ней карикатуры на ребят, смешные случаи, незатейливые стишки. Газета всегда висела на простенке и сменялась, когда выходил очередной номер. Ещё мы выпускали мини-книжки, в них тоже были рассказы не менее интересные. Нам хотелось больше стихов, но с этим дело не клеилось. Так было две-три зимы, пока не пришли новые интересы.

Никак не выходит из головы мое первое злодеяние, я называю его «злодеяние № 1» (второе будет потом, спустя 12-13 лет), как я ловил, уничтожал клестов. Антоново болото окружал густой ельник, ёлки были высокие, стройные, их вырубили на дрова потом, в середине 1950-х годов. Я сколотил четыре решётки, набил на них силки из конского волоса, в большой туес в сенях набирал мочу и на лыжах отправлялся на Антоново болото. В первый раз нагрёб два сугроба, облил их мочой, сверху положил решётки, настроив на них силки. Приехав через день, я ахнул: в силках и замёрзшие, и живые бились клесты, и с красными, и жёлтыми грудками, всего, наверное, штук около ста. И только теперь я знаю из передачи «В мире животных», что в это время клесты выводят птенцов. Это значит, что ещё столько, а может, больше погибло птенцов. Потом я ходил по выходным, так как дни в это время короткие. Каждый раз приносил клестов штук по сто. Бабушка их ощипывала и жарила, все с удовольствием ели. В них и костей-то, кажется, не было. Так продолжалось две зимы. И никто из взрослых ни разу не сказал: «Что ты делаешь, кого губишь?» Мы то думали, что природа бездонна, её хватит на все века.

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

О водке и куреве
Водку до армии я пробовал два раза. Первый раз получилось вот так. Был Петров день. Колю Микрюкова, моего ровесника, мать послала искать брата – Александра Андреевича, нашего сельского фельдшера, его вызвали в деревню Ушаково к больному, и что-то его долго не было. Мы втроём, Коля, я и Серьга-самовар, пошли его искать. Идём через гумно, прямо за деревней, а он спит на соломе у стога. Колька растолкал его, снял карманные часы. Тот говорит, что вы идите, я полежу немного и приду. Мы вернулись. Колька предложил: давай сообразим четвертинку на троих. А Серёжка даже захватил флакон из-под одеколона. Стали считать, почему-то у нас получилось по 72 копейки, а четвертинка стоила 3,15 рубля. Колька зашёл в кабак, доплатил рубль и купил четвертинку. Мы с Колькой по своей дозе выпили, а Серёжка свою слил во флакон, половину пролил. После этого пошли в клуб и до вечера играли в бильярд, металлические шары то и дело летели через борт – в голову ударило сильно. Мы с Колькой раскраснелись, хотя Колька выпил уже не в первый раз. Возникает вопрос, откуда у нас деньги, ведь дома их не давали? Мы играли в стенку в чику, бабушка выручала деньги от продажи шиповника.
Второй раз я выпил у себя на проводах в армию – мать берегла бутылку специально на проводы.
С куревом было так. В школе ребята не курили, а курили в клубе, в комнате, отделённой от зала из-под лестницы. Это было уже в 7 классе. Я купил пачку «Норда» за 1 рубль 40 копеек и закурил. Вдохнув себя дым, я так раскашлялся, дыхание спёрло, что бросил и растоптал папиросу, а пачку отдал ребятам. С тех пор до 20 лет не курил, закурил на третьем году службы и с тех пор курю до настоящего времени.
Что-то подобное было и с колбасой. В наш магазин её не привозили. И только раз отец привозил несколько кружков копчёной колбасы, да бабушкин брат, дед Прокопий, возвращаясь из райцентра, привёз гостинец – два кружка такой же колбасы. Вот и всё, что удалось попробовать до войны. А в 1940 году в магазин привезли яблоки, мы их до этого времени не видали и, соответственно, не ели, продавали их по цене 15 рублей за килограмм. Мать купила нам по одному яблоку, тогда я впервые попробовал его. У нас же яблоки не росли из-за суровых зим. Да их и не пытались сажать. И вот всю жизнь меня и не тянет на яблоки, хотя в урожайные годы они доходят до 15, а то и 10 копеек за килограмм.

К этому времени появилось звуковое кино, такие замечательные картины, как «Семеро смелых», «Чапаев», «Большая жизнь», «Трактористы», и не менее замечательные песни «Катюша», «На закате ходит парень», «Три танкиста» – их распевали всюду, они стали подлинно народными.
Я уже упоминал, что село наше расположено на высоком холме, на горе. Это – Вятские увалы, как обозначено на географических картах. Вид от села простирался на 10-12 км, особенно красив был закат. После заката наступала где-то в половине первого и до часа ночь, темноты не было, а было что-то наподобие сумерек – это белые ночи, на север за 40 км уже начиналась Коми АССР. После танцев молодёжь парами расходились по разным направлениям, мы же, пацаны, тоже не хотели идти домой спать, до 12 ночи носились возле клуба.
Красивый вид простирался с Буркой горы, она была выше нашей. И впоследствии, приезжая в отпуск из армии, я всегда раз-два ходил на Буркову гору полюбоваться на окрестности родного села.

В 1940-м году в наших лесах появилось много медведей. Правда, их немало было и до этого, но здесь, видно, их пригнал пожар. Однажды вечером мимо церкви, подняв хвосты, промчались несколько коров. Они так неслись и в гору. Оказывается, на поскотине, где кончается лес и откуда коровы обычно возвращаются домой, медведи, а их было два-три, устроили засаду, одну свалили сразу, а другую ударили сверху по хребту, рассадили, и она не сумела дойти до колхозной фермы, это метров пятьсот, где её пришлось бы прирезать. А у первой коровы они выявили вымя, выпили кровь и выгрызли бок.
На другой день Данил Леонтьевич организовал бригаду из трёх человек. Сам он был бывалым охотником, собака у него была отличная, он и раньше охотился на медведей, хотя одна рука у него была сухая – результат паралича. Задранную корову решили оставить на месте как приманку – медведи обязательно придут к ней. Днём соорудили пару вышек и вечером забрались на них. Ждать пришлось недолго. Осторожно, без единого звука от переламываемых при ходьбе веток, приближались два медведя. Почуяв запах человека, они остановились. Но был и другой запах – запах мяса, и он пересилил их страх. Как только они накинулись на свою жертву, охотники сделали по несколько залпов, и оба медведя были убиты. За тот год охотники убили 11 медведей, из них двух сосунков и одного пестуна (годовалого медвежонка).

С образованием колхоза мать выбрали (или назначили) народным заседателем, и так она оставалась им до самой войны. Два раза в год её как заседателя вызывали на заседание суда. Запомнился её рассказ об одном заседании. Было это примерно в 1936 году в деревне Возмищево (её называли Бояре) в четырёх километра от села. В этой деревне было 14 дворов, и все жители носили одну фамилию. В деревне – свой колхоз, руководство – председатель, бригадир и счетовод. Председателем был Роман Емельянович, инвалид первой мировой войны, безногий старик на костыле. А бригадиром был восемнадцатилетний парень Сергей. И вот этот Сергей стал замечать, а может, бабы ему подсказали, что Груня – молодая здоровая девка, русая, про таких говорят «кровь с молоком» – вроде стала полнеть. И он, как бригадир, скажи ей: «Может, тебя на работу не наряжать, если тяжело – скажи». Та в слёзы. Через месяц на крыше бани обнаружили мёртвого младенца, с выклеванными глазами. Участковый, следователь, протоколы – и дело в суде. И как раз мать на этом заседании – народным заседателем. Когда суд ушёл на согласование приговора, бабы разревелись, судья настаивает на 10 годах, а бабы ни в какую. Остановились на четырёх годах. Но Груня в деревню больше не вернулась.

В том году на селе был ещё один случай: ершовская, третья бригада убирала хлеб на Попылихе. Мария Степановна взяла с собой дочь Дусю, тогда так многие делали. Может, девочке захотелось поискать грибов, но она, ничего не сказав матери, пошла в лес. И получилось так, что она заблудилась. Ей было девять лет. Мать после работы бегала по лесу, кричала, искала; на второй день ребята с ружьями облазили лес до самой Ольки. И только к вечеру её нашли, обессилевшую, недалеко от Усть-Ольки. Видимо, она наткнулась на реку и шла по берегу. Дусю принесли домой. Но с ней что-то произошло, видимо, сказался испуг, и, так не поправившись, она через три недели умерла.

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

Шла весна 1941 года. Мы сдавали экзамены, а школа готовилась к своему первому выпуску.
И вот свидетельство о неполном среднем образовании на руках. Встал вопрос о дальнейшей учёбе – в этом возрасте в голове много фантазии. Иван Павлович Ершов твёрдо решил поступать в Рыбинский речной техникум. Хотя он был старше меня на два года, но школу мы кончали вместе. Последний год я часто бывал у него, родители его уже не работали, отец – инвалид, хромой, мать – домохозяйка. Были у Ивана ещё два младших брата – семья была дружная. И вот однажды зашёл разговор об охоте, а дело было весной, в разлив. Иван предложил пойти на Ольку, там много диких уток. У него не было проблемы с ружьём, отец ему давал его. Я же, напротив, не был уверен, что дед даст мне ружьё, но дед дал ружьё и штук восемь патронов.
Мы перебрались на тот берег Ольки и расположились за насыпью, служившей дамбой, когда тут работала мельница. Вода плескалась у самой дамбы. А скоро появились и утки. Иван говорит: как подплывут близко, стреляй. Утки приближались. Я прицелился, нажал на курок, и курок отвалился. Вот так я и не стал охотником. Иван стрелял дважды, но убить утку, даже ранить так и не удалось.

Поступить в речной техникум Ивану не удалось, даже не успел отправить документы. Сразу же после получения свидетельства об образовании Ивана вызвали сельсовет и объявили, что его направляют в ремесленное училище, согласия не спрашивали, отказ не принимали во внимание. В октябре 1940 вышел указ о создании государственных трудовых резервов, а проще – создавались ремесленные училища и школы ФЗО. А поскольку желающих туда идти не было, то нашли простой и испытанный метод – разнарядки по сельсоветам. Непослушных доставляла милиция. К этому времени уже на полную катушку набрал силу знаменитый указ от 26 июня 1940 года, запрещающий самовольный уход с работы без разрешения администрации, о мерах за опоздание на работу и так далее. Например, за опоздание на работу на 20 минут человека судили – 3-4 месяца принудительных работ с удержанием 20% заработка в пользу государства. Или, например, сотрудник, таких было немало, напишет, что ты 20 минут болтал или чем-то занимался посторонним – и ставили прогул 20 минут, а наказание то же самое.
Так вот, Иван вместо техникума загремел в ремесленное училище. Меня же обработал Александр Андреевич Микрюков, наш сельский фельдшер. Доводы были просты. Зачем тебе ехать в какой-то техникум и потом всю жизнь работать в чужом краю. Езжай в медицинский, будешь работать дома, скоро в селе откроют больницу. А уже зиму в селе работала врач, её прислали как молодого специалиста. Правда, перед самой войной она как-то сумела уехать из села, а может удрала. Это была молодая девушка, она за зиму раза три-четыре выступала в клубе, всем она понравилась, пела песню «И кто его знает» …

А мне и впрямь не хотелось уезжать из села, и тем более насовсем. Так мои документы оказались в Кировской фельдшерско-акушерской школе. А поскольку отметки у меня были только отличные, то я не сомневался, что зачислят по тогдашнему положению. Обязаны были зачислить.
Но фельдшера из меня не получилось, и об этом разговор впереди. Я уже говорил раньше, что дедушка каждый день выкраивал полчаса, чтобы почитать газеты. Это было его потребностью. Он следил, что происходит в мире, и особенно, когда в мае 1940-го года Гитлер захватил Бельгию, Голландию, Францию, ввёл свои войска в Норвегию, захватил Югославию. Дед сказал, что да – это война, и скоро нам придётся воевать. Всё говорило за то, что война на носу.
Перед войной все 1930-е годы в стране выпускались государственные займы, и подписка на них шла самым принудительным образом – попробуй не подпишись. Дед своего мнения по займам не высказывал, но вот последние три года, 1939 – 1941 годы, просто говорил: да, займы нужны, скоро война, потребуется много вооружения и боеприпасов, а это – деньги.
Я говорил выше о цене хлеба. До войны его цена за килограмм была такая: чёрный – 85 копеек, пеклеванный (ситный) – 1 рубль 70 копеек, белый из муки-крупчатки – 2 рубля 80 копеек. Хлеб был дорогой, два с небольшим килограмма – и бутылка водки. А теперь чёрный 20 копеек, ситный 24 копейки, белый в батонах 30-50 копеек. Хлеб очень дешёвый, сейчас им не дорожат, сколько его в городах идёт на помойку. И не надо удивляться, а тем более возмущаться, если его цена поднимется в три раза – это будет справедливо, на мой взгляд, хотя я и пенсионер.
Дед же знал цену хлеба, знал, как он достаётся, сколько на это уходит пота. Он не раз говорил нам: отломи хлеба столько, сколько съешь, чтобы не оставалось кусков, а при карточной системе и говорить об этом было нечего – люди мечтали наесться досыта, какие уж там куски!

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

Немного об истории села
Корреспондент районной газеты «Прикамская новь» в № 6 от 12 января 1991 года писал о Гидаево, что это старинное село. Видимо, это не совсем так. Гидаеву 250-300 лет, но не больше. Предположительно, в начале 18 века в этих местах появились две молодые семьи, Морозовы и Байбородовы, сначала одна семья, Морозовы, искавшая свободные земли, где бы не было помещиков, бояр и крепостного права, а спустя 50-80 лет сюда же приехала чета Байбородовых и через какое-то время – чета Помосовых. Об этом говорят такие данные. К началу 1930-х годов в селе вместе с Коброй – деревушкой под горой, где строились отделившиеся от семей молодожёны, жили три фамилии: Морозовы, Байбородовы и Помосовы. Морозовых было 27 семей, Байбородовых – 12, Помосовых - 8. Их родословной я коснусь позже.
Так вот, первые переселенцы облюбовали нашу гору, начали строиться. А вид с горы действительно был великолепный, западный склон её был крутой. На самом обрыве впоследствии была построена церковь. Из этого места местность просматривалась на 10-20 км. На севере просматривался Брюханов Мыс – гора, заросшая лесом, покойный дед говорил, что до него 30 км, он охотник, знал все охотничьи места. Может, из-за этого у нас и солнышко-то заходило на 15-20 минут позже, горизонт-то весь как на ладони.
Впоследствии стали появляться и другие фамилии, но, видимо, их носители облюбовали другие места. Так уж получилось, что в деревнях была одна фамилия: Ушаков – значит деревня Ушаково, Смолин – Смолино, Ершов – Ершово, Гилёв – Гилёво и так далее. Так было до самой войны до конца 1930 годов.

А теперь вернемся к родословным проживающих в Гидаево. Я уже писал, что дед был сирота, ни сестёр, ни братьев у него не было. У бабушки был брат Прокопий, сестра (имя не знаю) умерла в конце 1920-х годов, Сестра Ефросинья (Шима). Морозов Егор Иванович – муж бабушкиной сестры, его брат Герасим Иванович. У Егора были сыновья Матвей и Иван, дочь Мария, у Герасима – Семён, Иван, Миша, Вася, Мария, Илья – двое из них погибли в войну. Морозов, Иван Васильевич, его братья Михаил и Андрей, сестра Пелагея. Это муж сестры моей мамы Ольги. Оба брата погибли в войну.
Морозов Борис Александрович, его старший брат Егор, сестра Александра. В 1930 году Борис Александрович был раскулачен и сослан в ссылку со своей семьёй, вернулся в село перед войной, калекой, руки и голова тряслись – через год он умер. Его старший брат Егор умер в 1933 году. У его сына Афони (Гури) я маленьким часто бывал, мы дружили в то время. Его мать была добрая, ласковая старушка, к нам относилась очень хорошо.
Морозов Андрей Максимович, его дети Павел, Иван, Фёдор, Марфа, Маруся. Это сват деда и бабушки, свёкор Августы. Все трое ребят Андрея Максимовича погибли в войну.
Дедушка Миши Морозова, Алексей, в 1931 году погиб на мельнице, очищая колесо ото льда. Его дети Александра (Саша), Матрёна, Марфа, Анастасия, Надя – мать Миши.
Морозов Дмитрий Егорович, его братья Матвей и Николай. Это дед Миши по отцу. Детей у них было много, не перечисляю их. Это долгожители села, старший, Дмитрий, жил больше 100 лет, Матвей – больше 90.
Байбородов Василий Александрович, его братья Афанасий, Егор и Александр, сестра Настя. Их детей тоже не перечисляю. Только скажу, что с сыном Афанасия Спиридоном мы в один день отравлялись в армию. В начале июля 1944 года Спиридон погиб при наступлении наших войск в Белоруссии. А братья Егор и Александр тоже погибли в войну.
Морозов Илья – это сват деда и бабушки, его дочь Аксинья была замужем за старшим сыном Александром, погибшим в гражданскую войну в 1920 году в Башкирии. Самого старика в живых уже не было, но и его сыновей помню – Гаврила, Василия, Максима, Ивана. Все они, кроме Максима, погибли в войну.
Морозов Дмитрий Фёдорович, известный в селе под кличкой «Чакуш», был у него брат, тоже Дмитрий, известный как Дмитрий Фёдорович младший. Детей тоже не перечисляю.
Байбородов Николай Александрович, его братья Егор и Вася, сестра Федора. Детей тоже не перечисляю.
Байбородов Семен Антонович – его братья Захар и Филипп, сестра Анна, детей также не перечисляю.
Помосов Михаил Михайлович, его дети Данил, Зоя, Пелагея, Лиза, Александр, Сергей. Младшие сыновья погибли в войну, сам старик умер в конце 1950-х годов.
Помосов Михаил Герасимович, его брат Филипп, и другие.
Учитывая, что у перечисленных стариков были дети и внуки, и все они или почти все в 1930-годы были женаты, можно сделать вывод, что в село в основном строилось в 80-е годы 19 века. Но бесспорно и другое. Я уже упоминал, что в селе жил мужик по прозвищу «Кадака», тоже Морозов, он при Николае 1 служил в солдатах 25 лет, после службы вернулся в село, где и жил одиноким до смерти. Значит, Гидаево как село существовало ещё до 1800 года.
А теперь о стариках, которые жили в селе перед войной в 30-е годы. Это наш дед Дмитрий Егорович Морозов, Матвей Егорович Морозов, Никифор Антонович Помосов. Герасим Иванович Морозов, Егор Иванович Морозов, Иван Васильевич Байбородов, Михаил Герасимович Помосов, Михаил Михайлович Помосов, Дмитрий Фёдорович Морозов (Чакуш), Андрей Максимович Морозов.

Хочется сказать несколько слов о Василии Тихоновиче Байбородове – это дед Дуси, жены нашего Ивана. В 1935 году в село приехало начальство из района на «Эмке». Дед, в первый раз увидавший машину, мечтательно сказал: «Эх, раз бы прокатиться на такой телеге без лошадей – и можно бы умирать». Шофёр услышал и говорит: «Садись, дед, прокачу». И прокатил. Старику было под 80 лет, с палкой, весь седой. И правда, вскорости он и умер.

Чем занимались старики перед войной? Работы хватало всем. Люди старой закваски, они и не думали, что надо отдохнуть, и каждый день работали. Никифор Антонович, Егор Трифонович работали мельниками на Порыше. Остальные ремонтировали изгороди (огороды) – у нас все поля и луга от леса отгораживали огородами, а сколько это километров? Заготовляли жерди для стогов сена и скирд хлеба, изготовляли сани, гнули оглобли, дуги, делали полозья к саням. Тогда ведь не было автомашин и тракторов, всё делалось на лошадях.

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

Война
«Мы войны не хотим,
Но себя защитим –
Оборону крепим мы недаром.
И на вражьей земле
Мы врага разгромим
Малой кровью, могучим ударом»
(из песни «Если завтра война»).
Так пели, так внушали – все верили, что это так.
В этот день, 22 июня, мы боронили на Попылихе. Я был старшим, у меня две лошади, три бороны «Зигзаг», впереди – шесть ребят, у каждого по одной деревянной бороне с металлическими зубьями. Боронить полагалось в три следа, поэтому по двое шли по одному следу, а третий я – замыкающий.
Часов в 11-12 дня по дороге, вдоль нашего села, мимо поля проскакал всадник, как нам потом сказали, он поехал в Верхсысоло, чтобы сообщить, что началась война, а в Верхсысоле даже телефона не было. Выступление Молотова мы прочитали в газетах уже на следующий день. Вот так и началась война.
А накануне, 21 июня, в нашей семье появилось пополнение. Мать родила, девочку назвали Клавой. А когда на второй день пришло сообщение о начале войны, мать обеспокоенно сказала, «Как же будем жить, что будет дальше? Дед, обычно молчавший, сказал: «Не ты одна с малыми детьми, живут же люди, бог даст, и мы проживём».

Буквально через два дня началось обучение военному делу призываемых на фронт. Командовал ими Дмитрий Николаевич Морозов, в действительную служивший помкомвзвода – младшим командиром, как тогда говорили. Выправка у него была отличная, все показываемые приёмы чёткими, взвешенными. Дмитрий Николаевич учил приёмам рукопашного боя, метанию гранаты, разборке и сборке винтовки и ручного пулемёта. А мужикам, недавно вернувшимся из армии, вручили повестки и сразу отправили в армию. Например, Иван Ильич Морозов, 1917 года рождения, вернулся из армии осенью 1940 года, работал заведующим почтой. Следом за ним примерно через 10 дней ушёл его брат Василий Ильич, председатель нашего колхоза, а ещё через месяц третий брат – Гаврил. Все три брата с фронта не вернулись, все погибли в 1941 году, попали в самую заварушку.

Начался массовый призыв – каждую неделю кого-нибудь отправляли – слёзы, причитания… Уже к началу сентября призывали всех годных к военной службе по 1900 год рождения, в том числе и весь 1923 год. Делалось всё срочно, на сборы не давалось времени. Вот работаем в Сохре, на уборке сена, прибегает посыльная из сельсовета, сообщает Августе – Фёдору отправляться через два часа. И через два-три часа мужики уезжают, простившись со своими родными, жёнами, детьми, точно чувствуя, что уже никогда в родное Гидаево не вернутся.
В августе призвали 1923 год. И все как в воду канули, ни один из них с войны не вернулся. Пошли в армию и некоторые девчата и тоже все остались там, никто не вернулся.
Буквально через два-три дня стали поступать известия с фронта, начали передавать сводки информбюро, в сельсовете восстановили радиотрансляцию, а одну тарелку-репродуктор установили на телефонном столбе у сельсовета. На этот раз репродуктор говорил громко, без помех. А сводки были одна тревожнее другой: «…после упорных боёв наши войска оставили город…», «…на направлении идут ожесточенные бои… противник несёт тяжёлые потери…» О своих потерях не сообщалось.

Когда началась война, многие думали, что она продлится 3-4 месяца, ну полгода, не больше. Но чем больше мы слушали сводок Совинформбюро, тем меньше оптимизма оставалось у людей.
С наступлением немцев весь фронт от Чёрного до Баренцева моря был разделён на три направления: Северо-Западное, Западное и Юго-Западное, во главе которых были поставлены маршалы Ворошилов, Тимошенко и Будённый. Кавалеристы до мозга костей, они признавали только лошадь и саблю, считая, что ход войны решит кавалерия, а не танки и самолёты, не признавали они и новую тактику и стратегию современной войны, а их оппоненты по этим вопросам Тухачевский и Егоров и другие выдающиеся теоретики Красной Армии в 1937-1938 годах были репрессированы и расстреляны, и большая часть вины за это лежит на Ворошилове, как на наркоме обороны. В ходе чистки в 1937-1938 гг. мы вычистили более сорока тысяч человек, заявил Ворошилов на высшем военном совете 29 ноября 1938 года, ставя себе это за заслугу. Фактически же 44 тысячи человек высшего и старшего командного состава были репрессированы. Армия была обезглавлена, и это перед самым началом войны.
В результате всего этого уже к октябрю немцы подошли к Москве, блокировали Ленинград, а линия фронта на юг шла примерно по прямой на Ростов-на-Дону. Страна оказалась в величайшей опасности. Сейчас большинство данных о войне опубликовано. В «Аргументах и фактах» писалось, что только в 1941 году, то есть за полгода, было пленено 3,9 миллиона наших бойцов и командиров, из них под одним лишь Киевом 620 тысяч, а сколько нашей техники погибло в первые два дня войны. А отвечать этим деятелям за всё это так и не пришлось, некому было спросить с них. А получилось даже наоборот – Будённый, например, уже после войны получил три золотые звезды Героя Советского Союза, якобы за заслуги в гражданской войне. Теперь и это известно. Заслуги эти прежде всего принадлежали Думалко и Миронову, но они были расстреляны, и всё это перешло Будённому. А помогли этому ещё и наши поэты и композиторы, до войны создававшие Будённому легендарную славу. Ворошилов после смерти Сталина был назначен председателем Президиума Верховного Совета СССР.

К началу войны мне не хватало 10 дней до 15 лет. Поэтому таких, как я, то есть моих сверстников, поставили пахать. Правда, и до этого мы пахали, а теперь просто некому стало, за какие-то полтора-два месяца колхоз остался без мужиков. Пришлось работать и на жнейках, и на лобогрейках. А пахали мы плугом с одним колёсиком. Было, правда, несколько плугов с двумя колёсиками, но их никто не брал, на них было легче, но много не вспашешь. Хорошо настроенный плуг с одним колёсиком, а мы все умели их настраивать, – это же благодать, его только слегка поддерживаешь. Колхозные лошади настолько были привычны к пахоте, знали свою борозду, что шли размеренным шагом, и только на поворотах их направляешь на новую борозду. На тяжёлых глинистых почвах, или когда пашня идёт на подъём, запрягали по две лошади, но в этом случае на передней лошади сидел ямщик, какой-нибудь пацан лет 10-11. Вставали с восходом солнца и работали допоздна, все сознавали, что идёт тяжёлая кровопролитная война, что все мужики там, они защищают и проливают кровь за нас, за Родину. Понукать не надо было никого. Я вспахивал за световой день гектар-полтора, это было полторы нормы, но зато и работали по 12-13 часов.
Тяжелее всего работать было на лобогрейке, ими скашивали ячмень, овёс, пшеницу. Рожь убирали только жнейками. Так вот, лобогрейка ножом подрезала, предположим, ячмень, а с платформы спихивать его специальными граблями обязан машинист (косильщик). И к концу дня правый бок настолько уставал, что какая-то ломота отдавалась во всём теле, и придя домой, поев кое-как, я тут же ложился и мгновенно засыпал.

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

Но вот из Кирова пришёл вызов, в нём сообщалось, что в техникум я зачислен, и мне нужно к 1 сентября прибыть на учёбу. Дед сходил на Порыш, наловил жерлицами щук, бредня к этому времени уже не было, он сгнил от времени, да и Матвей умер от чахотки в 1940-м, 35 лет отроду. Испекла мне бабушка на дорогу рыбный пирог, и мы с дедом отправились в Рудники, на станцию. Дед всю дорогу тащил сидор, а я чемодан с книгами, бельём и другой мелочью, а путь не близкий – 60 км.
Приехал в техникум, дали мне койку в комнате, которую техникум снимал у одной женщины. В комнате уже жили три студента – старшекурсники. Пока, до занятий, они каждое утро трудились, разгружали на станции вагоны. Но что творилось в городе! Город был переполнен эвакуированными. В основном эвакуированные были из Ленинграда, Ленинградской области и прибалтийских республик. На вокзале – кошмар, вся привокзальная площадь была заполнена людьми, чемоданами, узлами. Уборная вся загажена. Люди требуют билеты, чтобы ехать дальше, выбивают телеграммы Кагановичу. Но где взять вагоны для такой массы людей. С Запада идут эшелоны с ранеными, с эвакуированным оборудованием заводов и фабрик, а с Востока – эшелоны с техникой и боеприпасами на фронт, воинскими частями – тоже на фронт, с нефтью и нефтепродуктами. Воинские эшелоны иногда останавливались на переездах, станциях или же перед ними, и мгновенно из теплушек выпрыгивали бойцы и командиры, уже запылённые за дорогу в свежем обмундировании – подышать свежим воздухом. Люди смотрели на них с сочувствием, защитники наши ехали на фронт, на защиту Москвы.
Железная дорога была загружена до предела. Да и лозунг «Всё для фронта, всё для Победы» требовал обеспечения фронта всем необходимым, а люди – считай, уже в тылу, тут не бомбят и не стреляют, могут, конечно, и подождать малость. А дела на фронте с каждым днём ухудшались, становилось всё тревожнее.

С 1 сентября резко снизились нормы по продовольственным карточкам. Хлеба, например, вместо одного килограмма стали давать по 400 р. Без карточек можно было купить свежие огурцы и картошку. Занятия начались вовремя. Вскоре нам объявили, что срок обучения в техникуме сокращается вдвое – вместо трёх лет будет полтора года. Но нас успокоили: не волнуйтесь, диплом вы получите такой же, как и при трёхгодичном обучении.
Обо всём этом я написал отцу и в ответ получил: забирай документы и возвращайся, будешь учиться в Лойно, в 8 классе, а жить будешь у дяди Семёна (брата матери). Я очень обрадовался. Впервые в жизни оторванный от дома, я очень скучал по родному селу, домашним, ребятам. И у меня уже до письма отца зрела мысль бросить всё это и домой, в родное Гидаево. Я настолько скучал, что сильно похудел, осунулся, аппетит был никудышный. Рыбу и все свои припасы, конечно, я съел, а вот яйца… они протухли, хотя их было всего несколько штук, из мешка тянуло вонищей, хоть нос закрывай. Я схватил мешочек и незаметно вынес его во двор, а там в туалет.
Приняв решение, я на следующее утро пошёл к директору. Но что ему сказать, какую причину придумать? Решил, что лучше всего сослаться на полтора года, другого, пожалуй, ничего и не придумаешь. Выслушав меня, директор, как я и предполагал, стал читать мне мораль, что тебя, мол, зачистили без экзаменов, ты занял место, на котором другой бы мог учиться и всё в таком духе. Но в конце концов документы мне отдал.
Схватив свой чемодан с учебниками, я поехал на вокзал, выписываться мне не надо, так как паспорта у меня ещё не было. Взять билет и уехать из Кирова оказалась проблемой – билетов на ближайшие сутки не было. Хотя наш поезд «Киров – Верхнекамская» и считался местным, но 350 км (до Яра – 171 км, от Яра до Верхнекамской 183 км), пешком не пройдёшь, это только Максим Горький исходил Россию и Украину пешком, он не спешил, а мне в Гидаево надо, и быстрей. Оставаться на вокзале – дело дохлое. И тут подвернулся мужик-попутчик. Ему нужно было в Зуевку. Но до Зуевки 70 км, а мне… мне далёко. Решили идти до ближайшей станции, на разъездах не сядешь на поезд, там не останавливается. Так мы с ним дошли до станции Полой, это в 24 километрах от Кирова.

Совпадения бывают, бывают и приятные, а может, товарищ бог увидел наши страдания. Поезд наш ходил раз в сутки, и до его прихода оставалось минут 40. Билетов в кассе нам, конечно, не дали, нет билетов и баста. Смотрю, идёт лейтенант, я его сразу узнал, лейтенант НКВД из Вятлага, он прошлой осенью купил у деда пса Буска (пёс был злющий, он налетел на Шуру Байбородову и вырывал из её лица кусок мяса, за что его и продал дед). Я к нему: «Товарищ лейтенант, Вы не помните меня – прошлой осенью вы у моего деда в Гидаево покупали пса». «Как ты тут оказался, – спрашивает, – и куда едешь?» Я ответил, что еду домой, но билетов нет, вот и иду пешком, не поможете ли мне купить билет? НКВД тогда было всесильное, и отказывать им не решались. Он только спросил, есть ли у меня деньги? Я дал ему денег и через пять минут он вынес мне билет. Я, конечно, его поблагодарил, он в ответ: «Ничего, езжай на здоровье».
Так я вернулся в Гидаево, так закончилась моя начавшаяся было медицинская карьера – фельдшера из меня не получилось.
На следующий день я отправился в Лойно, поступать в 8 класс. Документы приняли, в 8 класс зачислили, но сказали, чтобы домой не уезжал, начало занятий в школе перенесено на 1 октября, а в оставшиеся дни со своим классом надо поработать на уборке картофеля. И в последующие годы до конца войны учебный год, с 5 по 10 класс, начинался 1 октября. Так родилась, как её теперь называют, шефская помощь колхозам, но родилась она в трудное для страны время, когда все трудоспособные мужики находились на фронте или в армии – это было всем понятно. Не совсем понятна шефская помощь теперь, между прочим, прочно укоренившаяся, когда из сёл и деревень разогнали весь трудоспособный народ, а шефам платить не надо, по среднему платят на производстве. Но и отдача от шефов тоже такая, два, от силы три часа работы и домой.

Занятия в школе начались с 1 октября. Часть преподавателей оказались эвакуированными из Ленинграда. Преподаватели вузов, это по химии, физике и математике, немецкий язык преподавал отставной капитан второго ранга, ходивший в морской форме. Он дал нам хорошие знания языка, у него даже в класс не войдёшь, если опоздаешь, не спросив разрешения по-немецки. Я уже писал, как изучали немецкий язык в нашем Гидаевской школе, поэтому пришлось поднажать. Но слава богу, немецкий – язык лёгкий для изучения. Черчение преподавал инвалид, парализованный, с одним глазом, тоже из эвакуированных.
Накануне, в 1940 году, в стране была введена плата за обучение, в том числе в школах, с 8 класса – 150 рублей за учебный год.
В школе ввели горячие завтраки, но это звучит слишком громко по теперешним понятиям – нам давали по тарелке супа, где плавали два-три кусочка картошки, зелёные листья мёрзлой капусты или зелёного помидора, три-четыре дольки помидора; хлеба не давали, так как хлеб выдавали по карточкам по 400 г в день.
Большинство ребят суп ели, особенно страдали ожмеговские ребята, не имевшие ничего подсобного из дома. Посёлок Ожмегово начал создаваться в 1930 году, сюда ссылали раскулаченных, а это были их дети. Местные ребята, родители которых имели какое-то подсобное хозяйство, огород, такой суп, конечно, не ели, его с удовольствием брали ожмеговские ребята. Суп, конечно, был не бесплатный, за него платили какую-то сумму денег. Ну как такую баланду будет есть Виталька Перевалов, когда его отец – начальник ОРСа леспромхоза, или Сашка Карманов, когда его мать – заведующая продовольственным магазином, где, кроме хлеба, были и другие продукты, выдаваемые по карточкам. Были ещё некоторые ребята, отцы, которых работали в леспромхозе. Они, как правило, и одеты были хорошо.

А положение на фронте становилось всё хуже и хуже – враг подходил к Москве. Страна узнала название таких подмосковных городов, как Наро-Фоминск, Истра, Волоколамск, Серпухов, Клин, о которых многие люди раньше и не слышали, особенно живущие вдалеке от Москвы.
В школе в спортивном зале нас часто собирали на кратковременные митинги, где информировали о положении на фронте. Такой митинг прошёл, когда было получено сообщение о подвиге 28 панфиловцев-гвардейцев на разъезде Дубосеково. Оратор говорил, что среди этих героев был и наш земляк Падерин Яков. Лет 12-13 назад мне удалось побывать на месте боев героев-панфиловцев, в музее, но среди 28 героев-панфиловцев фамилии Падерина Якова не было. И только чуть позднее в какой-то газете, кажется, в «Красной Звезде», я прочитал, что в это же примерно время Падерин при наступлении своей части в критический момент накрыл своим телом амбразуру вражеского ДОТа, чем обеспечил успех боя, то есть совершил подвиг, который спустя полтора года, в феврале 1943 года повторил А. Матросов.
Падерину Якову было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. А потом главная улица районного центра Лойно была названа его именем. Падерин был уроженцем Лойно, у него было два сына: Николай 1922 года рождения и Андрей 1926 года рождения. Вскоре после этого Николая направили в Военно-морскую медицинскую академию имени Кирова, к этому времени эвакуированную из Ленинграда в Киров. А Андрея после окончания в 1943 году школы в Институт стали и сплавов в город Москву.
Были митинги и по другим событиям, например, по случаю гибели Зои Космодемьянской, Саши Чекалина.

Вскоре дядю Семёна через военкомат призывали на трудовой фронт, ему шёл 52-й год и работал он бухгалтером в леспромхозе. Попал он в Нижний Тагил. И что-то месяцев через десять он там умер, вероятнее всего, от истощения.
После октябрьских праздников я перешёл на квартиру в деревню Бартово, к Марии Илларионовне Поздеевой, где жил наш Иван во время учёбы в 6-7 классах. А жить всем у дяди Семёна в одной комнатушке метров восьми и крохотной кухне было просто невозможно, ведь у них были ещё два сына – Паша и Гена. Были у дяди Семёна и ещё два сына – Митя и Иван, и дочь Марфа – от первой жены, но они жили не в Лойно, а Иван в это время был в армии, учился в военном училище. Дом у дяди Семёна был не его собственный, а леспромхозовский.
К этому времени устроился на постоянную работу и уже работал счетоводом в лесничестве Саша Ершов, там он проработал до самой армии.
Декабрь 1941 года стоял суровый, морозы доходили до 40 градусов и даже больше. И так было повсеместно, в том числе и под Москвой.

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

Однажды утром я просыпаюсь, и что же – не могу смотреть на свет, больно глазам, да и чувствую себя скверно, пришлось идти в больницу, а это полных два километра. В больнице тут же определили – корь. Корью обычно болеют дети, а мне-то уже 15 с половиной было! Но в детстве я корью не болел, и вот, пожалуйста, ваше величество. Дают освобождение на две недели. Я, конечно, не знал, что болезнь эта инфекционная и решил – что я буду здесь делать две недели, пойду-ка домой в Гидаево. Быстро собрался, сказал хозяйке, что иду домой, отговаривать она меня не стала. А идти надо было 30 км. До Кошкиных я дошёл более-менее нормально, а дальше предстоял волок километров 12 лесом (до Мити Боти), плюс два километра до Филихи, муж её сгорел на этом волоке в пожар.
Видимо, у меня поднялась температура, с каждым километром идти казалось труднее, но я отчётливо понимал, что если я остановлюсь, то не замерзну, на улице был мороз. Уже давно наступил вечер, но дорогу было видно, а я всё шёл и шёл, только с какой скоростью, сейчас уже не скажу. Цель в голове была одна – дойти до Филихи, там ребята, двое, они меня знают (Афонька-старший учился в нашей школе, на два года моложе). Во сколько я пришёл – не знаю. И как только залез на полати – потерял сознание. Проспал я двое суток. Очнулся, слышу – за мной на лошади приехал дедушка, домой передали, что я больной, лежу у Филихи. Закутав в тулуп, он привёз меня домой.
Что же получилось дальше? А получилось то, что я и должно было получиться. Афоня и его братишка заболели корью, а через день-два и дома слегли все: Наташа, Аркаша, Клаша, а ей только полгода исполнилось. А через 7-10 дней в селе началась настоящая эпидемия кори, наверно, переболели все ребята. Наши ребята болели все тяжело, лежали пластом. Сделали переливание крови, от меня взяли Аркаше, от матери – Клаше. Наверное, через неделю наступил перелом, кризис миновал, вроде все пошли на поправку. Но опять не усмотрели: как только Аркаше стало полегче, он ускользнул на улицу к ребятам, а шесть лет – такой возраст, что не представляешь, что могут быть какие-то осложнения. Так оно и произошло – у него открылось крупозное воспаление лёгких. Он опять лежал пластом, осунулся, личико осталось с детский кулачок. И все только молили бога – лишь бы выжил, а поправиться – дело времени. Мне всегда казалось, что вот с этого времени он и с лица изменился, оно так и осталось сухощавым.
Поправившись, я вернулся в школу. Оставшееся время до конца учебного года прошло как обычно.

К лету 1942 года мужиков в селе почти никого не осталось, бабы и подростки – вот вся сила, которая могла как-то справляться с полевыми работами. Мужиков, по состоянию здоровья «негодных к строевой службе», брали в тыловые части – на трудовой фронт. Вот тогда, зимой, призвали глухого Максима Ильича Морозова, Прокопия Николаевича Морозова, в детстве совсем не ходившего Дмитрия Ефремовича Новикова. Все трое попали в одну часть на фронт, где служили в «обозе» до конца войны. Потом, уже после войны, Новиков уехал на Кубань, Максим Ильич, тоже с семьёй, – на Дон. В Гидаевской школе всех мужчин-учителей призвали в самом начале войны.
Родившихся в 1924 году призывали в армию в 1942-м. Но в Лойнской школе, где я учился, учился Миша Ефимов – так вот, его с одним парнем направили на краткосрочные курсы младших лейтенантов, не дав доучиться два месяца. «Аттестаты получите, как вернётесь из армии», – объяснили им. Не знаю о их судьбе, потребовались ли им аттестаты.

В Гидаево председателем колхоза был Данил Леонтьевич Ершов, конюхами на конном дворе работали старики.
После экзаменов в школе я сразу вернулся домой и принялся за работу, ведь мне уже было почти 16 лет! Я уже говорил, что в колхозе не было ни одной автомашины, ни одного трактора – всё делалось на лошадях. С начала июня начинается пахота под пар – под озимые, на эту работу уходил весь июнь. А боронили теперь уже младшие ребята 11-13 лет. Любил я эту работу – пахать, настроишь как следует плуг и иди по борозде, чуть его поддерживая.
Обычно с 25 июня начинался сенокос. Теперь на сенокос ходили только бабы и с ними один старик, направлять косы. А косили у нас косами-горбушками, косить приходилось нагнувшись, тяжёлая работа. А грести сено в валки и копны уходили и старухи, и девчонки – другого народа не было. На стогометание ходили молодые, крепкие женщины, метать сено на стог – работа нелёгкая. Сюда же выделяли старика, он ставил жерди, в конце подпирал стог подпорками. Ещё он срубал берёзки, связывал их по две и на лошадях ребята 10-11 лет подвозили копны в стогу.
Мы же пахать кончали обычно к концу месяца, какое-то время тоже работали на сенокосе, но уже к июлю, числу к 20-му, поспевал ячмень, а его сеяли в колхозе немало, культура урожайная, и мы переключались на лобогрейки косить ячмень, а ещё дней через 10 – на жнейки, скашивать рожь – основную нашу зерновую культуру.
Буквально через неделю сначала уборки ржи начиналась молотьба – уполномоченные из района не хотели упускать ни одного дня со сдачей хлеба государству, стране нужен был хлеб, западные районы страны были оккупированы, а Красная Армия вела тяжёлую, кровопролитную войну с фашистами. Все это хорошо понимали, агитации не требовалось.

Хлебопоставки возили в Рудники, за 60 км от села. Снаряжали по 10-12 подвод, грузили зерно, и обоз отправлялся в путь. Ехали медленно, ведь наши дороги, не приведи господи, были какие. Зато на обратном пути было весело, пели песни, шутили. Не раз с нами ездила и Дуся, впоследствии жена нашего Ивана.
Вскоре за Митькой Ботей начиналась гарь – результат пожара 1939 года и так до самых Кошкиных. Лес там состоял в основном из осин и берёз, и сейчас он без коры и без сучьев, поваленный ветром, образовывал такую чащобу, что едва ли можно было через него пробраться. А по обе стороны дороги вдоль кюветов выросло столько малинника – кусты были от малины красными. Но погода стояла ещё жаркая, и малина была червивой. Остановимся, бывало, на полчаса, от пуза наедимся малины и дальше в путь домой.
С первых чисел сентября начинался сев, в основном сеяли рожь и немного озимой пшеницы. В том году сеять мне пришлось впервые. До сих пор помню свои первые огрехи. Дали мне Воронуху – это была очень высокая, поджарая кобыла. Запряг я её в сеялку, засыпал зерно, встал на подножку сзади сеялки и стал сеять. Все лошади как лошади, а эта шагает метровыми шагами, и мне трудно уследить, где прошёл последний рожок уже посеянного. Но вскоре я приспособился, хотя, проезжая мимо этого поля дней через десять, я увидел три довольно заметных огреха-плешивины. Наверное, на всяком деле первый блин всегда комом. А дальше всё пошло как по маслу. Работа увлекала, видны были результаты труда. В это лето я проработал до конца сева. Приходилось, уже после сева, ещё несколько раз ездить с хлебозаготовками, снова на обратном пути песни, малина…

Как много сейчас говорят и пишут о возрождении крестьянского хозяйства, об отношении к земле. Но «поезд ушёл». Вспоминается, как было. А было всё просто: люди не представляли, что может быть иначе. Старики, конечно, понимали, что при единоличном хозяйстве отношение людей к земле и работе было иное. Каждый крестьянин знал, когда весной надо начинать сев, причём каждую культуру в свой срок, не раньше и не позже, то и другое было плохо, сказывалось на урожае. А уж выросшее новое поколение происходящее представляло как естественный, закономерный ход событий, тем более что шла жестокая, кровопролитная война.

Сжатые зерновые свозились к гумну. Здесь беспрерывно работала молотилка. А молотилки были с конным приводом, до электричества было ещё далеко. Подвозить снопы, составленные в суслоны, занаряжали всех свободных от других работ пацанов и женщин. На полях, где была скошена рожь, ячмень, пшеница, овёс, обычно была масса мышей полёвок. Как-то мы с Мишей возили снопы, загрузил я одну подводу, брались за другую, Миша говорит: «Федя, посмотри, у меня что-то по спине карабкается». Я залез под его рубашку и вытащил оттуда мышь – она и туда забралась.
Подвезённые снопы укладывались в скирды, высотой метров по восемь, сверху накрывались соломой – такую скирду никакой осенний дождь не промочит. И ни один сноп к осеннему ненастью не оставался в поле. А скирды скирдовались рядом с гумном, там была постоянная для этого площадка.
А позднее, уже живя здесь, в Коломне, я увидел такую бесхозяйственность, так бросившуюся в глаза: рядом с лесом большое поле, засеянное горохом, а борозды на поле почему-то на три метра друг от друга. Убиравший горох комбайн схватывал, подбирал горох только с горбинки, а он же стелется по земле, 60-70% урожая оставалось на земле. И что же вы думаете? В метрах в 50 левее комбайна шёл трактор и перепахивал поле. А ведь разреши мне или любому человеку убирать горох вручную, я бы за час набрал мешок, если не больше. Вот почему у нас и нет ничего. Ещё пример. Едем на машине на рыбалку на подлёдный лов, за Дединово, там на лугах три озера заливных, рыбы в них водилось много. На пути к озёрам громадное поле стоит неубранное – слева кормовая свёкла, справа – капуста, всё мёрзлое, припорошенное снегом, был конец ноября. Так всё это и осталось до весны под снегом. И главное, никто за такие безобразия не отвечает – нужно только уметь отрапортовать о выполнении плана. Это примеры я привёл, потому что они были не единичными, а типичными для этого времени.

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

К весне 1942 года в село пришли несколько семей поляков – они в 1939 году после воссоединения Западной Украины и Западной Белоруссии были высланы в Коми АССР, а тут голод, их погнали в более обжитые места, а наш район граничил с Коми АССР. Мужчины устроились на работу в химартель – заготовляли смолу, а осенью и зимой до глубокого снега возили её на смолокуренный завод, заготовляли клёпку для бочек под живицу, а зимой работали в бондарке, делали бочки.
Среди пришедших была одна еврейская семья – муж с женой. Мужика забыл, как звать, а жену – Сарой. Это была типичная еврейская семья. Мужик устроился на работу в колхоз, вместе со всеми пахал, возил снопы, но был ленив – никогда не поспешит. А мужики-поляки были ярые националисты: как же люто они ненавидели евреев! «После войны, – говорили, – мы в Польшу не пустим ни одного еврея».
На встречу нового 1943 года меня пригласила Катя Савицкая, «Посмотришь, как у нас встречают Новый год». Водки, конечно, не было. Они съели по какому-то бутерброду и целый вечер танцевали кругом, каждый положив руку на плечо соседа. А среди мелодий, выводимых гармонистом, было много русских, на мотив старинных русских песен.
Возвращался домой я полем, напрямую. А жили поляки в бондарке, в бараке. А в эту зиму в наших местах появилось много волков, зима опять стояла суровая и, видимо, голод гнал их ближе к человеческому жилью. Они уже успели утащить из села несколько собак.
Шёл я в гору быстрым шагом, снег скрипел под ногами. Но волки на этот раз не появились. Они ведь ходят стаями, штук по 5-6, а не по одному.

В январе 1943 года начали забирать в армию ребят 1925 года рождения. В двадцатых числах января отправились Митя Байбородов, Митя Гонцов, Митя Гилёв, Миша Гонцов, Гаврил Ершов, и только один Гаврил Ершов в начале 1945 года вернулся в село по ранению, остальные ребята погибли в войне.
Учебный год 1942-1943 года начался, как обычно, 1 октября. Только на этот раз нас стало двое – Миша Морозов поступил в 8 класс, и мы стали жить у Марии Илларионовны вдвоём. Теперь и в село мы ходили вдвоём. Картошку нам присылали матери на попутных подводах, с теми, кто ехал по каким-то делам в райцентр. Учёба шла у нас нормальная. И так без особых событий прошёл год.
Только после окончания учебного года пришли домой, мне из сельсовета – повестка на двухнедельные курсы пулемётчиков в село Кай. Село Кай – это до 1927 года наш бывший районный центр. Ну, сборы как сборы, изучили ручной пулемёт Дегтярёва и винтовку, конечно, постреляли из него, научились устранять неисправности – и по домам. Только пожили дома несколько дней, снова повестка из военкомата, на этот раз на месячные сборы, областные, в Киров. На эти сборы призывали только 1926 год рождения, кто закончил 9 классов.
Жили мы за городом на берегу реки Вятки, а все занятия, особенно тактические, проходили в пойме Вятки, и мы почти всё время были мокрые. Командирами у нас были выздоравливающие после госпиталя офицеры. Командиром нашего взвода был, например, старший лейтенант 1923 года рождения. А за несколько месяцев до этого, весной, в армии были введены погоны, так что золотопогонники, как нас в школе учили, узаконились. Но скоро к этому все привыкли – это просто восстанавливались старые традиции русской армии.
Питание было, конечно, хуже не придумаешь, а ещё чуть ли не каждую ночь тактические занятия, жрать хотелось постоянно, и поэтому, как только мы попадали на какой-то луг, набрасывались на дикорастущий чеснок, в какой-то мере голод тут утоляли. За месяц мы все страшно похудели, остались скулы да кожа. Но последствия от этих сборов оказались несколько неожиданными: на правой ноге сначала появились водяные пузыри, которые, прорвавшись, скоро превратились в глубокие язвы, и из них постоянно начала течь какая-то жидкость, смешанная с тёмной, почти чёрной кровью. Но это было уже в сентябре, а 2 августа по повесткам мы поехали в военкомат на приписку, дали нам приписные свидетельства и сказали: «Ждите призыва».

В сентябре нога у меня разболелась не на шутку. Если август я ещё работал в колхозе, то в сентябре на работу почти уже не ходил: стоило ногу забинтовать, как гной скапливался под повязкой, появились боли, утром на ногу не наступить. Но вскоре я приспособился: две деревянные колодочки, облегающие ногу спереди, обил жёсткой картонкой, получилось что-то вроде ящика, ногу не нужно было бинтовать и боли в ноге не стали чувствоваться, но выделения из ноги шли постоянно. Приспособление это крепил на ноге, сверху и снизу тесёмками. Вечерами даже ходил в клуб на танцы.
В конце сентября в село приехал из Лойно Прокопий Гущин – парторг леспромхоза для мобилизации людей на лесозаготовки. Прокопия Гущина мы все знали хорошо, так как родом он был из деревни Гущино, расположенной в четырёх километрах от села. Типичный сталинский партиец. А людей на лесозаготовки нужно-то было всего три человека. Выбор в сельсовете пал на Спиридона, меня и Маню Ершову. Я было пошёл к Гущину, мне ведь с 1 октября в школу, да и нога болит, но куда там, он и слушать не стал. Дали нам лошадь до Рудников, на лесозаготовки направляли на разъезд Кай, это семь километров не доезжая до Кирса. А с собой надо было взять картошки – всё какое-то подспорье к тому скудному пайку.
Я доехал с ними до Лойно и пошёл прямо в райбольницу, где мне после осмотра, ни слова не говоря, дали справку об освобождении от работы на лесозаготовках. Зашёл я в леспромхоз, нашёл Гущина, показал ему справку и на этом эта история для меня закончилась.
Для Спиридона же всё обернулось иначе. Проработав недели три, он удрал с лесозаготовок. Прошло с неделю – ему повестка в суд: три месяца заключения. А Мане так и пришлось до весны работать на лесозаготовках.

1 октября начались занятия в школе. Пошёл в школу и я. Класс был в полном составе, хотя все мы, ребята 1926 года, знали, что вот-вот будет призыв и всех заберут в армию.
Повестки на призыв дали на 31 октября. А повестки на отправку в армию нашим гидаевским ребятам дали на 5 ноября, ученикам нашего 10 класса – на 8 ноября. А меня прямо с военкомата – на лечение в районную больницу. На призыв, как и было положено, нас остригли наголо, под «Котовского». В военкомате предварительно определяли род войск, куда будет направлен призывник. Но это было, видно, число условным, так как при получении военкоматом заявок на какое-то количество людей, видимо, направляли всех подряд. Мне, например, сказали, что зачислят в кавалерию.
Мне очень хотелось проводить в армию наших гидаевских ребят и поэтому, когда попал в больницу и осмотрелся, у меня родился план съездить в Гидаево. Выполнить этот план можно было только войдя в доверие к санитаркам, чтобы дали верхнюю одежду. Используя свою изобретение – коробочку, я стал помогать им таскать дрова, один раз даже унёс в морг умершую от водянки женщину. Ребят я проводил, но тут же звонок из военкомата – немедленно вернуться в больницу. А я и так не собирался оставаться дома хоть на сутки. Конечно, вспоминая об этом сейчас, думаешь: глупый поступок, иначе не скажешь. Когда вернулся в больницу, у меня сразу же забрали верхнюю одежду, но она мне больше и не потребовалась.

Моим лечащим врачом оказался врач из Риги, эвакуированная латышка лет 45-50, видно было, что врач она опытный. Между тем у меня прибавилась ещё одна язва на ноге, теперь их было уже три, глубокие, до кости, и в диаметре примерно с большой медный пятак, какие были до войны. По диагнозу болезнь, кажется, называлась пиодермией, кроме лекарств и уколов врач мне назначила блокаду – уколы по окружности ноги, в паху, через 2-3 сантиметра друг от друга. Первые 2-3 укола чувствуешь, а дальше нет, видно, как при замораживании. Выделения из ноги продолжались, и врач согласилась со мной, что забинтовывать ногу не следует, так как скопившийся гной под повязкой не давал из-за болей наступать на неё, поэтому мне делали лёгкую марлевую косынку. Примерно через месяц подобные язвочки появились на другой ноге. Здесь тоже сделали блокаду.
Пролежал в больнице я до конца января, ноги мои вылечили и больше, вот до сего времени, такого не повторялось, только на месте язв остались следы, тонкая прозрачная кожица.
Недели за две до моей выписки в больницу явился Спиридон, он отсидел свои три месяца, сейчас возвращался домой. В военкомате ему сказали: до особого распоряжения, жди вызова. Затем выписали из больницы меня, в военкомате сказали то же самое, что и Спире. Зашёл я в школу, в нашем классе из ребят осталось только двое: Женя Куликов и Виталька Перевалов – оба они 1927 года рождения. Девочки выглядели какими-то невесёлыми, куда девались шутки, смех, такой весёлый и задорный?

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

Я вернулся домой. Но не сидеть же дома и ждать, когда придёт повестка. Работы в колхозе в это время было мало, только подвозка сена на ферму да сортировка семенного зерна на складе, где, между прочим, зерно в закромах начало нагреваться, сушилок тогда не было. Эту работу требовалось сделать быстро. Я пошёл на сортировку, и Спиря тоже. Какие мы не мужики, но всё же мужики и таскать зерно к сортировке наше дело, а женщины только затаривали мешки. Кладовщицей на складе работала Тася Помосова, впоследствии жена Александра Андреевича Микрюкова – нашего сельского фельдшера, бригадиром была Катя Морозова. Это были молодые девчата: Тася – 1924 года, Катя – 1926 года рождения. Так со Спирей мы проработали весь февраль и половину марта.

Армия
16 числа мы со Спирей, как обычно, работали на сортировке. Прибегает мать – из военкомата звонили в сельсовет, нам со Спирей завтра надо быть в Руднике для отправки в армию. Поезд ходил на Киров вечером, в 5 или 6 часов. Значит, надо было уезжать утром часов в 8.
Утром Серёжка Морозов (самовар) увозил нас в Рудники. У матери на этот случай хранилась бутылка водки, и мне, как ни крути, налили граммов 150. Провожали нас до ворот д. Ершово, а мать и Катя проводили до Смолиных. Вот так я покинул своё село, не зная тогда, что жить в нём больше не придётся.
В Рудниках оказалось, что нас с района всего три человека, мы со Спиридоном и Коля Сухарев из деревни Великополье. А это деревня где-то рядом с Рудником, поэтому Колю провожала девушка, она стояла на перроне, пока поезд не скрылся за поворотом. Сопровождал нас от военкомата старшина, видно инвалид – с одним глазом.
В Кирове на пересыльном пункте стояло бараков штук десять, все были забиты нашим братом, там был полный хаос: играли в карты, дрались, курили – основную массу составляли ремесленники. Старшина нам сказал, чтобы завтра мы шли на комиссию, показал барак, где она располагалась, и уехал домой. А мы пошли искать себе пристанище, нашли в бане (в бывшей бане были свободные полки парилки), и расположились на ночлег. В бараках процветало воровство, ребята-ремесленники были голодными, и это было понятно. Мы забрались на верхнюю полку и вскоре заснули. Просыпаемся утром – у Спиридона сидор разрезан, наверное, лезвием, и всё, что было в нём, унесено, остался пустой мешок.

На комиссии сидели три вербовщика: подполковник-артиллерист, майор-пехотинец и капитан второго ранга. Мы имели право выбора рода войск, если наши данные этому соответствовали. Были ещё врач и офицер, который вёл делопроизводство. Документов у нас не было никаких, кроме приписного свидетельства, а тем более – об образовании. Но деревня есть деревня, врать тогда не умели, а скажи тогда Спиридон, что у него не пять, а семь классов, глядишь, возился бы сейчас с внучатами или правнучатами где-то в Гидаево или на Лесном. С семью классами и выше брал в свою команду моряк, с этими же данными можно было попасть к артиллеристу.
Когда подошла моя очередь, врач спросила, что у меня на ногах, указав на отметины от язв. Я ответил, что были язвы, но сейчас ноги не болят, в больнице вылечили. Так мы с Колей Сухаревым попали в команду № 219 (моряки), а Спиридон – в команду № 222 (пехота). И в этот же день после обеда мы покидали пересыльный пункт. Мы попрощались со Спиридоном, дал я ему 50 рублей, у него денег не было ни копейки.
Сначала отправились команда № 222, а примерно через час и наша 219. В нашей команде было 29 человек, и направлялась она на Ленинград, только что полностью освобождённый от блокады.

В Ленинграде нам нужно было попасть в 1-й Балтийский флотский экипаж. В городе пошли уже первые трамваи. Как мы шли, а потом ехали на трамвае, я не помню, только запомнился один забавный эпизод: когда проходили мимо памятника Пушкину, один озорник закинул на вытянутую руку поэта лапти, которые один рекрут-колхозник захватил с собой в запас. В это трудно поверить, но это было. Потом этому колхознику дадут 10 лет заключения, но об этом позже.
В экипаже на второй день мы прошли медицинскую комиссию. Говорили, что мы опоздали, в плавсостав уже набрали необходимое количество, а мы попадём в морскую авиацию. Затем нас отправили в Гребной порт, это на Васильевском острове на берегу Финского залива. Да, нас обмундировали, одели, только выдали форму, бывшую в употреблении. Зато бескозырки выдали новые, на них «Балтийский флот». Откуда-то появился фотограф-частник, и мы все фотографировались. Одна такая фотография у меня сохранилась до сего времени. Вечерами нам вдалбливали уставы, а днём даже два раза вывозили на уборку дворов.
А во дворах ещё куча мусора от блокады, так как блокаду сняли только к концу января. Мы грузили на самосвалы мусор, а на кучах мусора спокойно сидели крысы, почти совсем не боящиеся людей. В городе только начиналась работа по разборке повреждённых при бомбежках зданий, по очистке дворов… На одной стороне улицы прямо на домах надпись: «Эта сторона простреливается при артобстрелах». Кругом были плакаты, призывающие ленинградцев к восстановлению города, отработать после работы какое-то количество часов на разработке руин, очистке дворов и улиц. Трамваи стали ходить уже по всему городу.
Пробыли мы в Гребном порту что-то около трёх недель, к концу пребывания приняли военную присягу. Несколько раз группам побывали в городе для ознакомления, но в пределах Васильевского острова.

Разбили нас по взводам и ротам. Нашим взводным был старший лейтенант Головченко М.Г., помкомвзвода – Цветков Иван Фёдорович. Головченко носил погоны плавсостава. Говорили, что все офицеры и сержанты, которых назначали к нам, – все прошедшие штрафные роты, искупившие свою вину и восстановленные в прежних званиях. Это, видимо, так и было – один из командиров взвода был интендант. Как же интендант мог попасть на строевую должность?

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром